Нечто интересное подкинула нам сегодня «Глоб энд мейл». Эльфрида Блауенштайнер, вдова из города Вены, здорово села в лужу. Я понял так, что она регулярно печаталась в колонках брачных объявлений австрийских газет:
Вдова, 64, 165 см, хотела бы разделить тихую осень своей жизни с симпатичным вдовцом. Люблю хлопотать по хозяйству, работать в саду, хочу о ком-то заботиться, буду верной подругой.
Оказалось, что сия немецкая Мадам Одинокое Сердце — это крашеная блондинка в дымчатых очках, которую помимо всего прочего не оттащить от баденской рулетки и столов для игры в «очко». На ее объявления во множестве откликались одинокие старые дурни, главным образом пенсионеры, а она из них выбирала кто побогаче. По данным полиции, ее доходы от банковских счетов, недвижимости и денежных средств, перешедших к ней в результате изменения завещаний, исчислялись миллионами. Ее излюбленный modus operandi[275] состоял в том, чтобы месяцами по капелюшечке подливать в еду и питье жертвы лекарство от диабета. Это неизбежно приводило клиента к смерти, которая казалась естественной. Пока что бабуся божий одуванчик созналась в четырех убийствах, но у полиции есть подозрение, что в ее, так сказать, шкафу скелетов гораздо больше. Мне это напомнило героя Чарли Чаплина, которого тот сыграл в своем последнем фильме, «Месье Забыл-как-звали» [ «Месье Верду» (студия «Юниверсал», 1947) не был последним фильмом Чаплина. Последним был «Графиня из Гонконга» (Чарльз Чаплин, 1967), где главную роль сыграл Марлон Брандо. —
В мою пользу говорит уже хотя бы то, что я никогда всерьез не раздумывал о том, чтобы случайно утопить или отравить Вторую Мадам Панофски, а ведь наши совместные завтраки — это был сущий ад. Удивительно памятливая и болтливая, моя «благоверная» имела привычку за утренним кофе делиться со мной своими последними снами. Одно такое прекрасное утро настолько прочно запечатлелось в моем подчас довольно капризном мозгу, что я помню его по сию пору и не забуду никогда. Постараюсь покороче.
Предыдущим вечером в баре «Динкс» я встретил Джона Хьюз-Макнафтона, с которым мы собирались вместе на хоккей; у меня в нагрудном кармане лежали два билета. Джон был уже навеселе, тут же оказался и Зак Килер, тоже хорошо поддатый:
— Слышь, Барни, а ты знаешь, почему шотландцы ходят в килтах?
— Да мне, в общем-то, по барабану.
— А потому что, когда расстегиваешь молнию, овца может услышать!
Савл, чьи суждения я так или иначе должен учитывать, не одобряет моего хоккейного фанатства.
— В твоем возрасте, — сказал он мне недавно, — уже неприлично за этими балбесами хвостиком бегать.
Но в тот раз на игру я так и не попал. «Динкс» в два часа ночи закрылся, Джон, Зак и я вывалились на обжигающий уши мороз (снег, ветер, все как положено), такси нигде ни одного, и побрели мы пешком в какую-то нелегальную распивочную на Мактавиш-стрит, а уж когда доплелись, от наших пальто в тепле даже пар пошел.
Вполне понятно, что на следующее утро, когда Вторая Мадам Панофски в стеганом розовом пеньюаре присоединилась ко мне за завтраком, мне было не до нее. Прячась за газетой «Газетт», развернутой на спортивной странице, я читал:
— Ты знаешь, мне такой сон про тебя тяжелый приснился!
— Ку-ку! Я говорю, мне сон такой…
— Да слышу, слышу.
