Версия Барни полностью

А еще была открытка из того города в Кашмире — ну как же он называется? [Шринагар. — Прим. Майкла Панофски.]— куда все наркоши ездят затариваться ганджубасом. В детстве у меня на стене комнаты висела карта, на которой после высадки союзников в Европе я отмечал продвижение фронтов. А тогда, в конце пятидесятых, я держал в офисе глобус, чтобы следить по нему за странствиями моего друга, этакого современного скитальца по его собственным «Трясинам отчаяния»[297]. Изредка его рассказы появлялись в «Пэрис ревью», «Зеро» и «Энкаунтере». В конце концов Бука (куда денешься?) осел в одной из мансард Гринич-Виллиджа и стал завсегдатаем «Сан-Ремо» и «Львиной головы». Женщины, что называется, толпились у его ног. Среди них в один прекрасный вечер, к изумлению присутствующих, мелькнула Ава Гарднер. Он приковывал к себе внимание — нет, вызывал даже нечто вроде благоговения у юных и прекрасных дам тем, что всегда молчал, а уж если высказывал, то сразу приговор. Однажды, например, когда всплыло имя Джека Керуака, буркнул:

— Сила — это еще не все.

— Да и зачем писать с силой? — сказал присутствовавший при этом я. — Этак можно и машинку сломать. [На самом деле сей перл первым и при большом стечении народа выдал Трумэн Капоте. — Прим. Майкла Панофски.]

Аллена Гинзберга Бука тоже ни во что не ставил. Однажды, как раз когда я там тоже был, обольстительная юная дама, пытаясь произвести впечатление, сдуру процитировала при нем первые строки «Вопля»:

Бука почесал в затылке:

— Лучшие умы? А поконкретнее нельзя? Имена, явки…

— Я вас не понимаю.

— Исайя Берлин? Нет, староват. Но ведь не мистер же Трокки?

Среди Букиных постоянных собутыльников были Сеймур Крим и Анатоль Бруайар[298]. В одном Бука представлял собой полную противоположность Хайми Минцбауму — он никогда не сыпал именами, зато на адрес кафе «Львиная голова» запросто могло прийти письмо с Кубы с пометкой «для Буки», и от кого бы вы думали? — от Хемингуэя! Или зайдет вдруг Джон Чивер, пригласит его на ланч. А то забредут Норман Мейлер или Уильям Стайрон, так тоже ведь — присядут, поговорят с ним, а если его нет, осведомятся, куда подевался. Билли Холидей после ее катастрофического заключительного турне по Франции и Италии тоже наведывалась, искала с ним встречи. Приходила Мэри Маккарти. И Джон Хастон[299]. После того как фрагменты Букиного незаконченного романа появились в «Нью америкэн ревью», он и вообще стал живой легендой, но я-то знал, что все это им написано еще в Париже лет десять тому назад. Тем не менее Бука постепенно приобрел репутацию автора величайшего американского романа современности, хотя и не совсем еще завершенного. Редакторы самых уважаемых издательств Нью-Йорка наперебой, с чековыми книжками в руках, вокруг него увивались, стараясь завлечь. Как-то раз один из них прислал за Букой лимузин, чтобы отвезти его на тщательно организованный и срежиссированный обед в Саут-гемптоне, и тут — здрасьте пожалуйста! — оказывается, Буки-то и нет — уехал в гости к подружке в Саг-Харбор, так что роскошный экипаж прибыл в поместье издателя пустым, отчего ореол загадочности вокруг Буки обозначился еще резче. Другой редактор пригласил его на ланч в «Русскую чайную». Источая елей, спросил:

— Нельзя ли посмотреть еще какие-нибудь страницы вашего романа?

— Это было бы нескромностью, — отвечал Бука, уткнувшись в платок прохудившимся носом. — Никак не могу справиться с этой простудой!

— Может быть, мне поговорить с вашим агентом?

— А у меня нет агента.