Хлудов. Как ты поедешь? Кто тебя пустит во Францию?
Голубков. Тайком уеду. Я сегодня играл в порту на шарманке, капитан принял во мне участие, я вас, говорит, в трюм заберу, в трюме в Марсель отвезу.
Хлудов. Что же? Долго я должен ее караулить?
Голубков. Я скоро вернусь и даю тебе клятву, что больше никогда ни о чем не попрошу.
Хлудов. Дорого мне обошлась эта станция.
Чарнота
Голубков
Хлудов. Куда же она сейчас пошла?
Чарнота. Это не трудно угадать. Пошла у грека прощения вымаливать, на Шишлы, в комиссионный магазин. Я его знаю.
Хлудов. Ну хорошо.
Голубков. Только чтоб не ушла на панель!
Хлудов. У меня-то? У меня не уйдет. Недаром говорил один вестовой – мимо тебя не проскочишь… Ну, впрочем, не будем вспоминать… Помяни, Господи!
Голубков. Не надо денег!
Хлудов. Не дури. Вот две лиры, больше сейчас нет.
Вечерние тени гуще. С минарета полился сладкий голос муэдзина: «La illah illa illah…»[320]
Голубков. Вот и ночь наступает… Ужасный город! Нестерпимый город! Душный город! Да, чего же я сижу-то? Пора! Ночью уеду в трюме.
Чарнота. Я поеду с тобой. Никаких мы денег не достанем, я и не надеюсь на это, а только вообще куда-нибудь ехать надо. Я же говорю – думал, в Мадрид, но Париж – это, пожалуй, как-то пристойнее. Идем. То-то греки-хозяева удивятся и обрадуются!
Голубков
Чарнота
Мальчишка-турок подбегает к шарманке, вертит ручку.
Шарманка играет марш.
Голос муэдзина летит с минарета.
Тени. Кое-где загораются уже огоньки. В небе бледноватый золотой рог. Потом тьма. Сон кончается.
Конец третьего действия.
…Три карты, три карты, три карты!..
Осенний закат в Париже. Кабинет господина Корзухина в собственном особняке. Кабинет обставлен необыкновенно внушительно. В числе прочего несгораемая касса. Кроме письменного стола – карточный. На нем приготовлены карты и две незажженные свечи.
Корзухин. Антуан!
Входит очень благообразного французского вида лакей Антуан, в зеленом фартуке.
Monsieur Marchand m'avait averti qu'il ne viendra pas aujourd'hui. Ne remuez pas la table. Je me servirai plus tard.
Молчание.
Repondez-donc quelque chose[321]! Да вы, кажется, ничего не поняли?
Антуан. Так точно, Парамон Ильич, не понял.
Корзухин. Как «так точно» по-французски?
Антуан. Не могу знать, Парамон Ильич.
Корзухин. Антуан, вы русский лентяй. Запомните: человек, живущий в Париже, должен знать, что русский язык пригоден лишь для того, чтобы ругаться непечатными словами или, что еще хуже, провозглашать какие-нибудь разрушительные лозунги. Ни то ни другое в Париже не принято. Учитесь, Антуан, это скучно. Que faites-vous a ce moment? Что вы делаете в настоящую минуту?
Антуан. Же… Я ножи чищу, Парамон Ильич.
Корзухин. Как ножи, Антуан?
Антуан. Ле куто, Парамон Ильич.
Корзухин. Правильно. Учитесь, Антуан.
Звонок.
Антуан выходит и возвращается с Голубковым. Тот в матросских черных брюках, сером потертом пиджачке, в руках у него кепка.
Голубков. Je voudrais parler a monsieur Корзухин[323].
Антуан. Пожалуйте вашу визитную карточку, вотр карт.
Голубков. Как? Вы русский? А я вас принял за француза. Как я рад!
Антуан. Так точно, я русский. Я – Грищенко…
Голубков жмет руку Антуану.
Голубков. Дело вот в чем – карточек у меня нет. Вы просто скажите, что, мол, Голубков из Константинополя.
Антуан. Слушаю-сь.
