Они решили обойтись без повозки, поскольку дерево могло впитать в себя чумные миазмы. Эстер удалось незаметно проскользнуть в ворота; сначала она перенесла свои пожитки, а потом приступила к эвакуации библиотеки учителя. Книги она носила по две стопки за раз. Снова и снова она проходила по притихшим улицам, и книжные обложки оставляли у нее на предплечьях красные бороздки, будто слова обвинения, которое Эстер не могла опровергнуть. На шестой раз она принесла и бумаги. Тело раввина покоилось в чумном рве, но оставались его записи. Будучи не в силах разбирать бумаги, что она вынула из ящиков и сняла с полок, Эстер собрала их вместе как попало. Где-то среди них были и его письма к ученику из Флоренции, письма, как теперь она поняла, предназначенные на самом деле ей, чтобы отвлечь от безумия ее собственных представлений. Эстер захватила и свои сочинения. Но когда она спешила по извилистым и длинным переулкам в свете угасающего дня, ей казалось, что сами ее вопросы и аргументы были написаны алфавитом израненной души и тела. Такие жестокие раны от таких маленьких следов, оставленных на бумаге ее пером.
Той ночью Эстер лежала без сна на великолепном матрасе в доме да Коста Мендес. Рядом с ней тихо лежала Ривка, и было непонятно, спит она или нет. В соседней комнате тяжело ворочалась в постели Мэри.
Она еще не могла оплакивать кончину раввина. Разум пока что отказывался принимать этот факт. Под матрасом лежали наскоро спрятанные бумаги – ее и раввина – и молчаливо требовали чего-то от нее. А от мысли о Джоне ее дух содрогался.
Снова и снова Эстер возвращалась, сама не понимая почему, к единственному понятному событию – смерти Мануэля Га-Леви. Эта мысль неотступно преследовала ее. Эстер почти чувствовала его удивление, когда болезнь прикоснулась к нему впервые… а потом его большое тело ослабло, обожженное лихорадкой; оно отказалось подчиняться его командам встать, шагнуть, стряхнуть с себя недуг. Она видела его глаза, в которых мерцало понимание того, что и он тоже умрет. И хотя Эстер не любила его, в эту первую ночь в новой квартире она плакала о нем, о его измученном и неподвижном теле. О защите, которую он так долго и настойчиво предлагал ей. И о том, что он так надеялся получить от нее – поручительстве жены, которая никогда не предаст своего мужа.
Аарон дольше обычного пробыл в душе, затем не торопясь напился кофе. Даже выполнил данное ему еще несколько недель назад поручение – купил в магазине у входа в метро новый картридж для принтера Хелен. В ожидании оплаты он пропустил вперед молодую мамашу, которая все время трещала по мобильному, пока ее младенец тыкал обсосанным леденцом в стойку с товаром.
Но как он ни тянул время, в начале дня перед ним уже был стол в зале редких рукописей и последняя стопка документов.
Мрачно, чувствуя, как грани карандаша режут пальцы, он скользил по ровным линейкам блокнота. Заканчивать работу не хотелось – Аарон напоминал азартного игрока и, потерпев неудачу с уже просмотренными документами, рассчитывал на следующий пакет.
Однако, просматривая предпоследний, а потом и последний лист, он понял безрассудность своих расчетов относительно этих документов. В них не было ни великих откровений, ни бесспорных фактов, ни скрытой мудрости трехвековой давности. Ничего… Эстер Веласкес не собиралась выглядывать из-за кулис и спасать его от самого себя. Даже если бы она действительно писала от имени Томаса Фэрроу, доказать это не представлялось никакой возможности.
Единственное, что оставалось Аарону в эти утекающие часы, – слушать. Ни больше ни меньше. Что являлось, как он должен был знать с самого начала, первейшим долгом ученого-историка.
И вот теперь он пытался расслышать то, что на самом деле говорила Эстер Веласкес, а не то, что он хотел услышать от нее.
Материала было немного. Аарон перевел еще один список домашних расходов, на этот раз без посторонних приписок на полях. Потом прочитал еще одно послание раввина своему ученику во Флоренцию, однако оно оказалось слишком кратким и в основном повторяло прошлое мнение учителя о Шабтае Цви и о вреде неуместного рвения.
Когда Патриция положила перед ним предпоследний документ, Аарон почувствовал, как у него сами по себе сжались кулаки.
Это был лист, исписанный лишь наполовину.
