— Я тоже так думал. — Жан-Пьер по-прежнему улыбался. — Но я ошибся. Луи сказал мне, что с полковником они милуются много лет. Первый раз это произошло, когда ему едва исполнилось шестнадцать. — Он достал из кармана пачку сигарет. — Поэтому, папа, мне и удалось так быстро все уладить.
— Ты расстроился?
Жан-Пьер затянулся.
— Нет, папа. Луи — дешевка. Таких у меня было много, а будет еще больше. C'est vrai[308], папа.
В одиннадцать утра «Синий поезд» добрался до Канн. Жан-Пьер, стоявший у окна, повернулся к отцу.
— Вокзал грязный, как и поезд. Мы еще и опаздываем. Обычно дорога занимает девять часов. А мы едем уже одиннадцать, Жак посмотрел на сына.
— Не кипятись. Расписанием движения поездов теперь ведает немецкая армия, а не «Французские железные дороги». Полагаю, ты заметил, что немцы шесть раз останавливали и досматривали поезд.
— И носильщиков нет, — бурчал Жан-Пьер. — Всех африканцев немцы отправили в трудовые лагеря. Но мы не калеки, папа. Сами донесем чемоданы.
— Хватит жаловаться, — осадил его Жак. — Помни, что мы французы и мы живы. А теперь давай поищем дворецкого отца, Уго. Он сказал, что будет ждать нас на привокзальной площади.
Уго их дождался. Он быстро поставил чемоданы на переднее сиденье «рено». Жак и Жан-Пьер втиснулись на заднее.
Уго сел за руль, повернулся к ним.
— Сначала заедем на виллу, чтобы вы смогли принять душ и позавтракать. А потом я отвезу вас в больницу.
— Но почему мы сразу не можем поехать в больницу? — озабоченно спросил Жак.
— В «Солнечном берегу» посетителей пускают с часу дня. К тому же доктор Гюильмин хочет поговорить с вами, прежде чем вы поедете в больницу.
— Мне это не нравится. — В голосе Жака слышалась тревога. — Морис — мой отец, и мы имеем право видеться с ним в любое время.
— И еще, — добавил Уго. — Ваш отец предвидел возможность своей болезни или несчастного случая и оставил большой конверт с документами, подготовленными нотариусом. Сейчас этот конверт хранится в сейфе в моей комнате. Я передам его вам, как только мы приедем на виллу.
Жан-Пьер принял душ, переоделся и прошел в комнату отца. Жак сидел за маленьким столиком у окна. Он уже вскрыл большой конверт и читал письмо, которое его отец написал в присутствии нотариуса.
Жан-Пьер увидел, что Жак вновь очень бледен и едва сдерживает слезы.
— Папа, могу я тебе чем-нибудь помочь? Жак покачал головой.
— Тут ничем не поможешь. Дед это знал. Он понимал, что дни его сочтены, и подробно написал, чего он от нас хочет.
— Он очень мужественный человек.
— Прежде всего Морис хочет, чтобы мы перевезли его тело на нашу ферму в Плескассье и похоронили на фамильном кладбище, рядом с его отцом и дедом. Он также хочет, чтобы до похорон мы выставили гроб с его телом в «Атенаэне», в Каннах, где с ним могли бы попрощаться все его друзья. А на третий день мы поедем в Плескассье и какое-то время побудем там, вспоминая, как мы любили друг друга. Последние строки письма Жак прочитал вслух:
"Я люблю тебя, Жак, сын мой, и тебя, Жан-Пьер, внук мой, и тебя, Раймон, внук мой, который ушел раньше меня.
— Прощайте, дети мои, до того момента, как мы встретимся вновь.
Любящий вас отец и дед, Морис".
Жак посмотрел на сына. Теперь слезы стояли в глазах обоих. Они обнялись.
Зазвонил телефон.
— Доктор Гюильмин ждет в библиотеке, господа, — доложил Уго.
К своему удивлению, отец с сыном увидели в библиотеке молодого человека. Они пожали друг другу руки. Рукопожатие доктора Гюильмина Жаку понравилось. Крепкое, уверенное.
— Я изумлен, доктор. Вы гораздо моложе, чем я ожидал.
Доктор Гюильмин улыбнулся.
— Я четыре года проработал в отделении нейрохирургии городской больницы Лиона. Потом меня призвали в армию, где присвоили чин капитана. После капитуляции я не получал никаких указаний из штаба Петена. Поэтому я принял предложение двух больниц в Каннах. Мне также разрешили вести частную практику.
Жан-Пьер кивнул.
— Я не удивлен, что вы не получили никаких указаний из штаба Петена. Более того, готов спорить, что они не дадут о себе знать. Однако, если вы хотите поучаствовать в борьбе с немцами, пожалуйста, найдите меня в штабе генерала де Голля в Лондоне. Он формирует армию «Свободной Франции».
Предложение Жан-Пьера доктора, похоже, не заинтересовало.
