– Госпожа Ле Клоаген, вы следовали за своим лжесупругом по улице Коленкура и проникли в одну из квартир дома шестьдесят семь-а?
– Неправда! – повторяет она.
– Признаете ли вы, что замуровали тело своего настоящего мужа в подвале сен-рафаэльской виллы?
– Ну и что?
– Признаете ли вы, что незаконно получали ренту, права на которую лишились?
– Мне это было неизвестно. И деньги получала не я. Адвокат вручал их непосредственно этому человеку, и я тут ни при чем. Я знаю, чем я рискую…
– Господи! Господи! – лепечет экономка каноника, сраженная таким бесстыдством.
Надо признать: присутствующие в гостиной мужчины, которые всякого навидались, – и те ошеломленно переглядываются, когда худая нервная г-жа Ле Клоаген невозмутимо, с уверенностью человека, знающего, что он говорит, основательно изучившего вопрос и принявшего все меры предосторожности, бросает:
– Вам прекрасно известно, что я рискую немногим. От шестнадцати до пятидесяти франков штрафа и от шести дней до двух месяцев тюремного заключения. Статья триста шестьдесят восьмая Уголовного кодекса.
Она горда собой.
Она даже не способна поджать губы, дрожь которых выдает эту гордость.
– Я не знала, что у этого человека есть дочь и он видится с ней. Что до моего мужа, то не все ли ему равно, где лежать – на кладбище или…
– Замолчите, несчастная! – кричит г-жа Бирон, не в силах больше сдерживаться. – Разве вам не понятно, что вы – чудовище, что ни одна женщина, ни одно создание божие никогда не произносило таких кощунственных слов! Как подумаю, что мой бедный Октав… Господин комиссар, я больше не могу, я задыхаюсь.
Действительно, у старушки ни кровинки в лице, на верхней губе проступили капли пота. Мегрэ распахивает окно. Зеленая штора вздувается, ветер овевает лица, и в тишину гостиной врывается грохот грозы.
– Что теперь, Мегрэ? – осведомляется заинтересованный следователь.
Ему кажется, что комиссар утратил обычную уверенность в себе. Но Мегрэ, неторопливо затянувшись дымом, встает перед г-жой Ле Клоаген, монументальный, грозный, с лицом как из камня.
– Верно, сударыня, правосудие почти бессильно против вас. И тем не менее скажу, что впервые за все годы службы вижу корыстолюбие, доведенное до такой степени и толкающее на такие низости. Мне, пожалуй, было бы приятней, если бы в приступе гнева вы убили Ле Клоагена…
Крик за его спиной. Г-жа Бирон окончательно сбита с толку.
– Простите, сударыня. Есть вещи, которые должны быть сказаны… Следователь только что упомянул о бедной женщине, убитой на улице Коленкура при загадочных обстоятельствах. Так вот, госпоже Ле Клоаген достаточно сказать одно слово, чтобы все разом прояснилось и мы через несколько минут схватили преступника. Разве я ошибаюсь, сударыня?
Она мерит его взглядом. Секунду колеблется, потом черты ее каменеют – если это возможно – еще больше, и она отрезает:
– Нет.
– Мы слушаем вас.
– Я ничего не скажу, слышите? Внезапно она преображается, срывается с тормозов, становится форменной фурией.
– Никогда, слышите? Я ничего не скажу, потому что больше всего на свете ненавижу вас, да, вас, комиссар Мегрэ. Ненавижу с тех пор, как вы переступили порог этой квартиры и взглянули на меня. Ненавижу! И ничего вам не скажу. Ничего вы не раскопаете. Ладно, я втсижу свои два месяца, но вы, вы…
– Кому вы передали двести тысяч франков?
– Не скажу. – Она спохватывается, но поздно. – Какие двести тысяч?
– Те, что получили в субботу из банка. Она молчит.
– Где вы были в воскресенье между десятью утра и четырьмя часами дня?
Она со свирепой усмешкой мерит Мегрэ взглядом. Комиссар сознает, что она не хвастается, – подобная особа будет молчать так, что никакой допрос не вырвет у нее ни слова.
– Господин следователь, благоволите подписать постановление об аресте этой женщины и ее дочери.
– Моей дочери? При чем тут моя дочь? Вы же знаете, господин следователь, что не имеете на это права. Я не убивала: комиссар – и тот с этим согласен. Когда я тайно схоронила мужа, а это единственное, что можно мне вменить, моя дочь не достигла еще совершеннолетия. Она была ребенком, и, повторяю, вы не имеете права…
Трагедия и фарс чередуются ежеминутно, ежесекундно. Перед собравшимися – самка, решившая защищаться зубами и когтями.
– Я не убивала этой женщины, которой даже не знаю.
– Кто же тогда убил?
– Ничего я не знаю. Ничего не скажу. Ненавижу вас, чудовище!
Чудовище – это Мегрэ, который наливает себе коньяку и утирается, по-прежнему ощущая на себе недоуменный взгляд следователя: тот уж считал дело законченным, но теперь отдает себе отчет в том, что оно стало еще запутанней.
– Люкас, уведи старуху.
Мегрэ нарочно съязвил: «старуху». Ответом ему служит новый испепеляющий взгляд.
– Жанвье, займись девицей. Внимание… Люкас… Жанвье…
