— Радист? Сегодня утром я как раз измерял ему температуру и пульс. Он чувствует себя как нельзя лучше.
— Он в полном сознании?
— По-моему, да. Ничего мне не сказал, но все время следил за мной взглядом.
— С ним можно говорить о серьезных вещах?
Врач неопределенно и равнодушно повел рукой.
— Почему бы и нет, поскольку операция была удачная и температура у него нормальная. Хотите пройти к нему?
Пьер Ле Кленш лежал один в маленькой, оклеенной моющимися обоями палате, где царила влажная жара. Он смотрел, как Мегрэ приближался к нему, и светлые глаза его были спокойны.
— Видите, все сделано как нельзя лучше. Через неделю он встанет на ноги. Правда, может быть, будет хромать, потому что сухожилие в бедре оказалось порванным. И ему придется быть осторожным. Оставить вас наедине?
Поразительно! Накануне сюда привезли бездыханное тело, окровавленное, грязное, и можно было поклясться, что в нем не оставалось даже искры жизни. А теперь Мегрэ видел белоснежную постель, лицо, правда, немного осунувшееся, немного бледное, но такое спокойное, какого он никогда не видел у Ле Кленша.
Может быть, поэтому Мегрэ колебался? Он ходил взад и вперед по палате, остановился у двойной рамы окна, откуда был виден порт и траулер, где суетились люди в красных свитерах.
— У вас хватит сил поговорить со мной? — внезапно проворчал Мегрэ, повернувшись к кровати. Ле Кленш слегка кивнул.
— Вы знаете, что официально я не имею отношения к делу? Мой друг Жориссан попросил доказать вашу невиновность. Я это сделал. Вы не убивали капитана Фаллю.
Комиссар глубоко вздохнул. Потом, чтобы поскорей со всем покончить, прямо перешел к своей теме:
— Скажите мне правду о событиях третьего дня рейса, то есть о гибели Жана Мари.
Мегрэ избегал смотреть в лицо раненому. Он набивал трубку, чтобы чем-нибудь заняться, и, так как молчание длилось слишком долго, он негромко начал:
— Это было вечером. На палубе стояли только вы и капитан Фаллю. Вы были вместе с ним?
— Нет.
— Капитан прогуливался возле кормовой надстройки?
— Да. Я только что вышел из своей каюты. Он меня не видел. Я наблюдал за ним, так как чувствовал что-то ненормальное в его поведении.
— Вы тогда еще не знали, что на борту есть женщина?
— Нет. Я думал, он потому так тщательно закрывает свою дверь, что держит у себя контрабандные товары.
Голос у Ле Кленша был усталый. Но он стал громче, когда радист произнес:
— Это самая ужасная вещь, какую мне приходилось видеть, господин комиссар. Кто его выдал? Скажите мне.
И он закрыл глаза, как закрыл их, когда собирался пустить себе пулю в живот, выстрелив из кармана.
— Никто. Капитан, должно быть, прогуливался в нервном состоянии, не проходившем у него со времени отплытия. Но кто-то ведь оставался у штурвала?
— Рулевой. Он не мог видеть нас: было темно.
— И тут явился юнга…
Ле Кленш прервал его и приподнялся, ухватившись руками за шнур, подвешенный к потолку, чтобы ему легче было двигаться.
— Где Мари?
— В гостинице. Приехал ее отец.
— Чтобы увезти ее. Да, это хорошо. Надо, чтобы он ее увез. И главное, пусть она не приходит сюда.
Он разгорячился. Голос его стал глуше, говорил он отрывисто. Чувствовалось, что у него поднимается температура. Глаза его заблестели.
