— Теперь я со всем покончил раз и навсегда! — договорил за него Джеймс. — Со всем! С этим мерзким существованием! С конторой, с кафе, с моей…
Он чуть не произнес «с моей женой!». Со своей женой, с которой у него не было абсолютно ничего общего. С гостиной на улице Шампионе, где он проводил часы, без разбора читая, что под руку попадется. С Морсангом, где бродил от одних к другим в поисках компаньонов для аперитива.
— Я буду тихим, — проговорил Джеймс.
На каторге! Или в тюрьме! Теперь ему уже не надо было ждать чудес, которые никогда не произойдут!
Тихим в своем собственном углу — будет есть, пить, спать в положенный час, бить булыжник на дорогах или шить нижнее белье!
— В общем, мне дадут лет двадцать?
Бассо посмотрел на него. Вероятно, он едва различал своего друга — слезы застилали глаза, катились по щекам.
— Да замолчи ты! — воскликнул он, сжав пальцы.
— Почему?
Мегрэ высморкался, машинально попытался зажечь пустую трубку.
Казалось, ему еще никогда не приходилось сталкиваться с такой глубиной безнадежного отчаяния. Отчаяния без громких фраз, без сарказма, без позы.
Отчаяние за стаканом перно, после которого даже не наступало опьянение. Джеймс никогда не бывал пьяным.
Теперь комиссар понял, что их заставляло встречаться вечерами на террасе кафе Ройяль.
Потягивали вино, сидя рядом. Лениво обменивались какими-нибудь фразами.
В глубине души Джеймс надеялся, что в один прекрасный день приятель его арестует. Он видел, как у Мегрэ зарождается подозрение. Он подогревал его, следил, как оно нарастает, ждал.
— Перно, старина?
Он называл его на «ты». Он любил его как друга, который избавит его от самого себя.
Глядя друг на друга, Мегрэ и Бассо услышали, как Джеймс проговорил, потушив сигарету о белый некрашеный стол:
— Беда в том, что нельзя сразу убраться. Процесс… Допросы… Плачущая или сочувствующая публика.
Инспектор приоткрыл дверь.
— Судебный следователь приехал, — объявил он.
Мегрэ в нерешительности замялся, не зная, что предпринять. Потом подошел, протянул руку.
— Послушайте! Может, вы замолвите за меня словечко? Просто попросите его, чтобы побыстрее кончилось. Я признаю все, что им надо. Лишь бы поскорее упрятали меня.
Потом бросил, чтобы разрядить обстановку:
— Кто будет изумлен, так это гарсон из кафе Ройяль! Вы еще будете там, комиссар?
Три часа спустя комиссар уже катил в купе второго класса в Эльзас; вдоль Марны попадались точно такие же дешевые кабачки с пианолой, стоящей под навесом из досок.
Когда он проснулся рано утром, поезд стоял против маленького вокзальчика, утопавшего в цветах и отгороженного зеленым барьером.
Госпожа Мегрэ и ее сестра уже беспокойно осматривали все двери.
Все вокруг — вокзал, деревня, дом родителей, ближние холмы, даже само небо — было таким свежим, точно каждый день окатывалось водой.
— Я купила тебе вчера у Кальмара лакированные сабо. Посмотри.
Великолепные желтые сабо, которые Мегрэ принялся мерить, еще не сбросив темный парижский костюм.
Было десять вечера. Решетки сквера закрыли, исчерченная блестящими следами автомашин площадь Вогезов опустела; слышалось только неумолчное журчание фонтанов.
Под арками зданий, что так прекрасно окаймляют площадь, почти нет огней. Лишь в двух-трех лавках светятся окна.
Мегрэ пытался разобрать номера над дверями, но едва он миновал лавку похоронных принадлежностей, как из тени выскользнула женская фигурка.
— Это вам я только что звонила?
Несмотря на ноябрьский холод, на ней не было пальто. Нос у нее покраснел. Глаза тревожно бегали.
Менее чем в ста метрах отсюда, на углу улицы Беарн, дежурил на посту полицейский.
— Надеюсь, вы его не предупредили? — ворчливо спросил Мегрэ.
— Нет! И все из-за госпожи де Сен-Марк; она сейчас рожает… Вот машина врача, которого срочно вызвали…
У тротуара стояло три автомобиля с горящими фарами и включенным задним светом. Освещенное луной небо с проносившимися по нему облаками, было какого-то неопределенного цвета. Казалось, что первый снег уже висит в воздухе.
Консьержка вошла под арку, освещенную небольшой запыленной лампочкой.
— Я вам сейчас все покажу… Здесь — двор. Чтобы попасть в любую, кроме двух лавок, часть дома, надо его перейти. Тут, налево, моя комната.
Мегрэ с любопытством смотрел на эту маленькую женщину, чье волнение выдавали дрожащие руки.
«Комиссара просят к телефону», — сказали ему незадолго до этого на набережной Орфевр.
Он услышал приглушенный голос. Три или четыре раза он повторил: «Да говорите же громче! Я вас плохо слышу».
— Не могу, — отвечали в трубке. — Я звоню вам из табачной лавки… Так вот…
И последовал сбивчивый рассказ:
— Немедленно приезжайте в дом 61 на площади Вогезов… Да-да… Мне кажется, у нас произошло преступление… Но пока еще ничего толком сказать нельзя…
Теперь консьержка показывала Мегрэ большие окна на втором этаже дома. За шторами двигались какие-то тени.
— Это здесь…
— Произошло преступление?
— Нет! Рожает госпожа де Сен-Марк. У нее — первые роды. А она не очень крепкая. Понимаете?
