Госпожа Мегрэ с укоризной посмотрела на мужа:
— Что это ты плетешь?
— Правду! Он втюрился в Сильви, а Сильви ему все время отказывала из-за старухи. А потом все-таки согласилась, потому что австралиец был крупной персоной.
— Я не понимаю…
— Не важно… Австралиец и малышка оказались вместе в гостинице…
— Обманули старуху?
— Именно! Видишь, ты все прекрасно понимаешь! А в результате старуха поняла, что она теперь и гроша ломаного не стоит, и убила любовника… Треска была просто восхитительной…
— Я все-таки не понимаю…
— Что ты не понимаешь?
— Почему же тогда не арестовали старуху? Ведь в конце концов она же…
— Вовсе нет!
— Как это — вовсе нет?
— Передай мне то блюдо… Мне сказали: «Чем меньше шума, тем лучше!»… Иначе говоря — никаких громких историй! Потому как сын, жена и шурин австралийца — люди весьма влиятельные… Способные за очень большую цену выкупить любое завещание…
— А что это за завещание, о котором ты только что упомянул?
— Это слишком сложно объяснять… Короче говоря, любовная история… Старая женщина убивает старого любовника, потому что он обманул ее с молодой.
— И что стало с этими женщинами?
— Старухе осталось жить месяца три-четыре… Смотря сколько она будет пить…
— Сколько она будет пить?
— Да… Потому что ко всему прочему это еще история про пьянство…
— Как все запутано!
— Еще больше, чем тебе кажется! Старуха, убившая любовника, умрет через три или четыре месяца, а может, через пять или шесть, с распухшими ногами в тазике.
— В тазике?
— А ты прочти в медицинском справочнике, как умирают от водянки.
— А молодая?
— Она еще более несчастная… Потому что любила старуху как родную мать… Да и кота своего тоже любит…
— Своего кого?.. Какого кота? Ничего не понимаю… У тебя такая странная манера рассказывать…
— А кот непременно проиграет двадцать тысяч франков на скачках! — невозмутимо продолжал Мегрэ, орудуя вилкой и ножом.
— Какие еще двадцать тысяч франков?
— А не важно!
— Я уже совсем запуталась!
— Я тоже… Или наоборот, я слишком хорошо все понял. Мне ведь сказали: «Чем меньше шума, тем лучше!»… Баста!.. Не будем больше об этом… Просто еще одна жалкая любовная история с грустным концом… — И он неожиданно сменил тему: — А каких-нибудь овощей нет?
— Я хотела цветной капусты, но…
А Мегрэ тут же мысленно перефразировал на свой лад слова жены:
«Жажа хотела любви, но…»
Последний трамвай тринадцатого маршрута Бастилия — Кретейль, протащив свои желтые огни вдоль набережной Карьер, остановился на углу улицы у зеленого огонька газового фонаря, но тут же по звонку кондуктора лихо рванул вперед к Шарантону.
Позади осталась безлюдная набережная, замершая под лунным светом. Канал справа был забит баржами. Сквозь плохо пригнанный затвор шлюза с журчанием сочилась тонкая струйка воды, и это был единственный звук, нарушавший отрешенную тишину набережной под глубоким, как озеро, вечерним небом.
В темноте светились только окна двух бистро, расположенных друг против друга на углах улицы. В одном пять человек молча, без всякого азарта играли в карты.
Трое из них в матросских или лоцманских фуражках, подсевший к ним хозяин — без пиджака.
В другом бистро было всего трое посетителей. Они не играли, а мечтательно созерцали стопки с виноградной водкой. От серого, пропахшего табаком воздуха клонило в сон. Черноусый содержатель бистро в синей тельняшке то и дело зевал и прикладывался к своей стопке.
Прямо перед ним сидел небольшого роста угрюмый старик, распахнутый ворот рубашки открывал широкую, заросшую желтоватыми, как перележавшее сено, волосами грудь. Казалось, старика что-то гнетет, но, возможно, он был мрачен по натуре или просто пьян. Его светлые зрачки были прикованы к мутной жидкости в стопке; временами он покачивал головой, словно соглашаясь с тем, в чем, видимо, мысленно пытался себя убедить.
Ночь и тишина окутали все вокруг. За бистро вдоль набережной тянулся ряд домишек с крохотными палисадничками, но их уже поглотила тьма. За ними, несколько на отшибе, высился семиэтажный дом, старый, прокопченный, слишком узкий при его высоте. На втором этаже сквозь закрытые жалюзи чуть пробивалась тонкая полоска света.
Напротив дома, на самом берегу канала, громоздились кучи песка и камня, стояли портовые краны, валялись пустые тачки.
Глубокую тишину ночи нарушала чуть слышная музыка. Она доносилась из прятавшегося за семиэтажным домом деревянного строения с вывеской «Танцы».
Там уже не танцевали, да и вообще зал был пуст, если не считать толстой хозяйки, которая сидела и читала газету, время от времени привставая, чтобы бросить в механическую пианолу еще пять су.
В бистро старый волосатый речник с трудом поднялся, оглядел стопки и вынул из кармана горсть мелочи.
Пересчитал монеты, положил, сколько полагалось, на гладкую столешницу, молча поднес руку к козырьку и, маневрируя между столиками, направился к двери.
Двое других посетителей переглянулись. Хозяин подмигнул. Рука старого речника нерешительно пошарила в пустоте, потом ухватилась за дверную ручку.
