— Ничего! В среду с полуночи я уже не буду иметь никакого отношения к полиции. Вы очень кстати мне напомнили. У вас, случаем, не найдется серого табака?
Дюкро указал на керамический сосуд; Мегрэ взял его, но сначала, еще не набив трубку, наполнил кисет. В дверь постучали. Это был Дешарм. Он вошел, не дожидаясь ответа.
— Прошу прощенья. Жена очень извиняется, она не сможет спуститься к обеду. Плохо себя чувствует. Это из-за ее деликатного положения…
Но сам он больше не ушел, поискал глазами, где бы устроиться, и в удивлении уставился на рюмки с коньяком.
— А вы не хотите лучше выпить аперитива?
Как ни странно, Дюкро не одернул его, кажется, даже не заметил его присутствия. Он подобрал с ковра отброшенную трубку — она почти не пострадала, только с одной стороны на пенке белела щербинка — и, послюнив палец, потер поврежденное место.
— Моя жена наверху?
— Только что пошла в кухню.
— Вы позволите, комиссар?
И хотя он больше ничего не сказал, вид у него был такой, словно он ожидал, что комиссар не разрешит ему выйти.
— Странный человек! — вздохнул Мегрэ, едва закрылась дверь.
А Дешарм, которому было неудобно сидеть в небольшом кресле, где его крупному телу пришлось изогнуться, но который не осмеливался встать, кашлянул и негромко отозвался:
— Да, иногда он ведет себя странно, вы это, конечно, и сами заметили. Но у него бывают и хорошие, и плохие минуты.
Мегрэ, словно у себя дома, задернул шторы, оставив небольшую щель, через которую по временам обозревал двор.
— Нужно много терпения…
— У вас-то его хватает!
— Вот, например, сейчас я попал в очень щекотливое положение. Вы ведь знаете, я офицер. А всякому ясно, армии не должны касаться известные дела, ну, что ли, драмы, которые…
— Драмы, которые что?.. — безжалостно повторил Мегрэ.
— Ну, не знаю. Я просто прошу у вас совета. Вы занимаете официальное положение. И ваше присутствие здесь, и все эти слухи…
— Какие слухи?
— Не знаю. Ну, допустим… Нет, даже язык не поворачивается. Но ведь это всего лишь предположение?.. Допустим, какой-то человек, определенного уровня, поставил себя в положение… в положение, когда…
— Рюмочку коньяку?
— Нет, благодарю. Спиртного ни капли.
Несмотря ни на что, Дешарм гнул свое. Он решился высказать все и не импровизировал. Речь его от начала до конца была подготовлена заранее.
— Когда офицер совершает… ошибку, принято — это старая традиция, — чтобы однополчане сами указывали ему, что он должен сделать, давали в руки револьвер и оставляли одного. Словом, никакой огласки, неизбежной при публичном разбирательстве и…
— О ком вы, собственно, говорите?
— Ни о ком. Но я не могу не беспокоиться. И намерен просить вас либо развеять мои подозрения, либо сказать, к чему мы должны быть готовы.
Дальше углубляться Дешарм не решился. Он с облегчением встал и улыбнулся в ожидании ответа.
— Итак, вас интересует, не убийца ли ваш тесть и не собираюсь ли я его арестовать?
Пока Дюкро не было, тревоги Дешарма, казалось, совсем было улеглись. Но тут тесть снова появился в дверях. Лицо его посвежело, волосы на висках были влажные, словно он только что умылся.
— Вот он сам. Его и спросим.
Мегрэ с рюмкой в руке курил, делая глубокие затяжки, и старался не смотреть на Дешарма; а тот побледнел и уже не осмеливался открыть рот.
— Послушайте, Дюкро, ваш зять спрашивает, не считаю ли я, что вы убийца, и не намерен ли вас арестовать.
Похоже, его слова услышали наверху: шаги над гостиной стихли. У Дюкро, несмотря на все его хладнокровие, перехватило дыхание.
— Значит, он интересуется, не я ли…
— Не забывайте: он — офицер. Он мне сейчас рассказывал, как это у них бывает в подобных случаях. Понимаете, если офицер совершает, как он изящно выразился, «ошибку», то лучшие друзья вручают ему револьвер и оставляют одного.
Взгляд Дюкро не отрывался от зятя, который, словно невзначай, отошел в глубь комнаты.
— Ага! Значит, он сказал…
Несколько секунд казалось, что дело принимает скверный оборот. Однако понемногу лицо Дюкро смягчилось — вероятно, ценой поистине героических усилий, — и губы растянулись в улыбке. Потом улыбка стала шире, и раздался смех. Дюкро смеялся, прямо заходился смехом и хлопал себя по ляжкам, не в силах остановиться.
— Подохнуть можно! — выкрикнул он наконец, утирая выступившие слезы. — Бедненький Дешарм! Какой прелестный мальчик! Однако же, дети мои, пора садиться за стол. Офицеры, которые, если один из них совершил ошибку… Чертов Дешарм! И после этого жрать за одним столом!..
Рубашка на Мегрэ взмокла и прилипала к телу, но, глядя на него, никто бы об этом не догадался: комиссар сидел, тщательно выбивая трубку, потом заботливо уложил ее в футляр и сунул в карман.
Дюкро со вздохом облегчения засунул уголок салфетки за пристежной воротничок. Камин не топили, и г-жа Дюкро, мерзлячка, накинула на плечи черную вязаную мантилью.
Место Берты, напротив отца, оставалось пустым.
— Передайте моей дочери, чтобы она спустилась, — приказал судовладелец служанке.
