Дюкро ничего не понял. Но вот, мало-помалу, перед глазами у него возник постоялый двор, деревня в Верхней Марне и сестра Гассена, которую он когда-то знал.
— Ей там будет хорошо, — сказал Мегрэ.
Солнце палило все жарче. Какой-то речник на ходу крикнул Дюкро: «С „Альбатросом“ авария в Мо».
И, наверно, очень удивился, не получив ответа.
— Поехали?
Со всех сторон на них смотрели речники. Один, приложив руку к козырьку, даже пошел им навстречу.
— Скажите, хозяин, камень разгружать?
— Потом, потом.
— Да ведь…
— Отстань, Юбер!
По серой мостовой вытянулась цветная полоска трамвая. Камнедробилка, казалось, перемалывала сам пейзаж: на все, что было вокруг, ложилась тонкая белая пыль.
Машина развернулась. Дюкро посмотрел в заднее окошко.
— Ужасно! — вздохнул он.
— Что?
— Ничего.
Неужели Мегрэ действительно не понял? Тем не менее ему очень хотелось, чтобы шофер поторопился: каждая пролетавшая минута была чревата опасностью. На лбу Дюкро выступили крупные капли пота. В какой-то момент, когда они обгоняли трамвай, пальцы его сами собой вцепились в ручку дверцы.
Нет! У него хватило ума удержаться. Наконец они въехали на Новый мост. Шофер обернулся: «К табачной лавке?»
Красно-белый табачный киоск был на своем месте — перед конной статуей Генриха IV.
— Остановитесь здесь, — распорядился Мегрэ. — Потом вернетесь в Самуа и подождете…
Право, лучше пройтись пешком — всего-то сто метров. По набережной. Дюкро шел со стороны парапета.
— Значит, теперь вы можете отправиться к себе? — обернулся он вдруг к Мегрэ. — Выиграли два дня!
— Еще не знаю.
— Там хорошо?
— Спокойно.
Еще двадцать метров, потом перейти улицу, а дальше — дальше почерневшие здания Дворца правосудия, громадный портал предварилки и окошечко с правой стороны.
Второй раз пальцы Дюкро вцепились в руку комиссара, и, пока оба переходили дорогу, на него опять напало удушье.
— Не могу!
Ему просто необходимо было говорить — о Сене, трамвае, веревке, обо всем, что могло бы помешать…
На тротуаре он обернулся. Дежурный узнал Мегрэ.
Окошечко открылось.
— Не могу! — еще раз повторил Дюкро и вошел под гулкую арку; а перо уже погрузилось в фиолетовые чернила, готовясь внести его имя и фамилию в тюремную ведомость.
Спускавшийся по Сене буксир дал два гудка, сообщая, что проходит под второй аркой. И тотчас же идущая вверх бельгийская баржа отвернула в сторону и наискось, поперек течения, устремилась в третью.
Прежде чем открыть глаза, Мегрэ нахмурил брови, словно сомневаясь, правильно ли он опознал голос, который вырвал его из глубин сна, прокричав:
— Дядя!
Не поднимая век, он вздохнул, ощупал простыню и убедился, что все это ему не приснилось: его рука не нашла теплого тела г-жи Мегрэ там, где ей полагалось бы находиться.
Наконец он открыл глаза. Ночь была светлая. Г-жа Мегрэ стояла у окна в мелкий переплет, отгибая рукой занавеску, а внизу кто-то тряс входную дверь, и шум Разносился по всему дому.
— Дядя! Это я.
Г-жа Мегрэ по-прежнему смотрела наружу, и ее накрученные на бигуди волосы образовывали странный ореол вокруг головы.
— Это Филипп, — объявила она, угадав, что Мегрэ проснулся.
Мегрэ в войлочных туфлях на босу ногу спустился первым. Он наспех натянул брюки и уже на лестнице влез в пиджак. На восьмой ступеньке, из-за низко расположенной потолочной балки, ему надлежало пригнуть голову. Обычно он проделывал это машинально, но сейчас обо всем забыл, стукнулся лбом, охнул, выругался и шагнул из ледяной лестничной клетки в кухню, еще сохранявшую остатки тепла.
Дверь была забрана железными прутьями. На улице Филипп кого-то уговаривал:
— Я ненадолго. Будем в Париже еще затемно.
Г-жа Мегрэ одевалась. Слышно было, как она расхаживает по второму этажу. Мегрэ, все еще злясь на себя за последствия собственной неосторожности, отодвинул засов.
— А, это ты! — буркнул он, увидев на пороге племянника.
Над голыми тополями плыла огромная луна, заливая небо такими яркими лучами, что на фоне его отчетливо вырисовывались даже мельчайшие веточки, а Луара за излучиной казалась потоком серебристых блесток.
«Ветер восточный», — машинально отметил про себя Мегрэ, как сделал бы на его месте любой житель этого края, увидев постепенно серевшую поверхность реки.
Это привычка, которую приобретаешь, поселившись в сельской местности, равно как и привычку молча стоять в дверном проеме, глядя на незваного гостя и ожидая, пока он заговорит.
— Я хоть тетю-то не разбудил?
Лицо у Филиппа застыло от холода. Позади него, на белой от инея равнине, виднелся силуэт такси.
— Почему не пригласишь водителя в дом?
— Мне надо немедленно поговорить с вами.
— Живо входите оба, — выглянула из кухни г-жа Мегрэ, разжигавшая керосиновую лампу. И, адресуясь к племяннику, добавила: — Электричества еще нет. Проводку в доме сделали, а вот ток пока не подключили.
В самом деле, с потолка на шнуре свисала лампочка.
