— Она ассистентка профессора Лаво, одного из хирургов больницы Отель-Дье.
В первый раз она ответила больше, чем это было строго необходимо. Уж не сохраняла ли она, несмотря ни на что, некоторые общие всем людям чувства, например гордость за дочь?
— Вы видели ее в прошлую пятницу?
— Нет.
— Она навещает вас?
— Иногда.
— Когда она была в последний раз?
— Недели три назад, быть может, месяц.
— Ваш муж был здесь?
— Как будто.
— Ваша дочь с ним ладит?
— Она старается как можно меньше общаться с нами.
— Она что, стыдится?
— Наверное.
— В каком возрасте она оставила дом?
Теперь ее щеки чуть порозовели:
— В пятнадцать лет.
Голос ее звучал суше.
— Не предупредив вас?
Она утвердительно кивнула.
— С мужчиной?
Она пожала плечами:
— Не знаю. Это ничего не меняет.
В зале остались теперь только игроки в домино, которые укладывали фишки в коробку и стучали монетой по столу. Г-жа Калас поняла и пошла налить их стаканы.
— Это не Мегрэ? — спросил вполголоса один из них.
— Да.
— Что ему от вас нужно?
— Он не сказал.
Точно так же, как и она его об этом не спросила. Она направилась на кухню, вернулась в бар и объявила:
— Когда вы кончите, я пойду поем.
— Где вы обычно едите?
Она указала на один из столиков в глубине зала.
— Я сейчас кончаю. У вашего мужа не было приступа аппендицита несколько лет назад?
— Тому лет пять-шесть? Ему делали операцию.
— Кто?
— Сейчас вспомню. Доктор Гран… Гранвале. Ну да! Он жил на бульваре Вольтер.
— Он там больше не живет?
— Умер. Во всяком случае, так нам сказал один посетитель, которому он тоже делал операцию.
Если бы Гранвале был жив, он мог бы сообщить, был или не был на животе у Омера Каласа дугообразный след дроби. Надо будет завтра разузнать у ассистентов и сиделок. Если только, разумеется, в одной из деревень возле Пуатье не обнаружится живой Калас.
— Не попадал ли в вашего мужа когда-то, много лет назад, заряд охотничьей дроби?
— С тех пор как я его знаю, нет.
— Он не был охотником?
— Может, ему и случалось охотиться, когда он жил в деревне.
— Вы никогда не видели у него на животе не очень заметные шрамы, расположенные в виде дуги?
Она старалась вспомнить, нахмурила брови и наконец отрицательно покачала головой.
— Вы уверены?
— Я уже давно не видела его так близко.
— Вы любили его?
— Не знаю.
— Сколько времени он был вашим единственным мужчиной?
— Годы.
Она вложила в это слово особый оттенок.
— Вы познакомились очень молодыми?
— Мы из одной деревни.
— Откуда?
— Деревушка на полпути между Монтаржи и Жьеном, она называлась Буассанкур.
— Вы никогда больше не приезжали туда?
— Нет.
— С того времени, как сошлись с Омером?
— Мне было семнадцать, когда я уехала.
— Вы были беременны?
— На шестом месяце.
— Люди об этом знали?
— Да.
— Ваши родители тоже?
Все с той же простотой, в которой было нечто от галлюцинации, она сухо проронила:
— Да.
— Вы их больше не видели?
— Нет.
Лапуэнт, закончивший инструктировать Люкаса, вышел из кабины, утирая платком пот.
— Сколько я должен? — спросил Мегрэ.
Она задала свой первый вопрос:
— Вы уходите?
И теперь он, в свою очередь, односложно ответил:
— Да.
Сидя перед следователем Комельо, Мегрэ не сразу решился — что с ним случалось не часто — вынуть из кармана трубку; наконец, как бы машинально и сохраняя самое невинное выражение лица, все-таки достал ее.
Несколько минут назад, после короткого доклада начальнику, комиссар прошел через небольшую дверь, отделявшую во Дворце правосудия помещения уголовной полиции от прокуратуры. Все скамьи в коридоре следователей были в этот час заняты, так как во двор недавно въехали две «салатницы», как здесь называют тюремные машины. Большинство тех, кто дожидался, сидя в наручниках между двух конвойных, были знакомы Мегрэ, и некоторые приветливо кланялись ему, пока он шел по коридору.
Следователь Комельо накануне несколько раз звонил комиссару. Это был худой, нервный человек, с черными, должно быть, крашеными, усиками и выправкой кавалерийского офицера. Первое, что он сказал Мегрэ, было:
— Изложите мне точно ход дела.
Комиссар послушно принялся перечислять находки, сделанные Виктором на дне канала Сен-Мартен; когда он упомянул, что голова так и не найдена, Комельо прервал его:
— Водолаз продолжает поиски?
— Я счел это бесполезным.
— Однако если туловище и конечности найдены в канале, то и голова должна быть где-то неподалеку.
Такие вот замечания и превращали служебные встречи с Комельо в сущее мучение для Мегрэ. Этот следователь не был единственным в своем роде, просто он наиболее полно воплощал в себе тип службиста, к которому комиссар питал глубокую антипатию. Его нельзя было считать дураком в общепринятом смысле; кто-то из адвокатов, кончавший курс вместе с Комельо, утверждал даже, что тот был одним из самых блестящих студентов своего выпуска.
Скорее всего, ум его просто был не способен примениться к некоторым сторонам реальной жизни. Он принадлежал к замкнутому кругу крупной буржуазии, с ее окостенелыми принципами и предрассудками, и не мог не судить обо всем с точки зрения этих принципов и предрассудков.
Комиссар терпеливо разъяснял:
