От Комельо можно ожидать всего. Он был взвинчен. Его усики дрожали от возмущения.
Один заголовок гласил:
Другой:
— Должен вам заметить, комиссар, что вчера в четыре часа дня я был здесь, в своем кабинете. Я был здесь и в пять, и в шесть часов. Я не уходил, занимаясь делами, до без десяти семь. Потом меня можно было найти дома, куда вы могли бы позвонить, затем у друзей, тем более что я оставил их адрес своей прислуге.
Мегрэ слушал почтительно, не шевелясь.
— Когда случается что-нибудь важное…
Подняв голову, комиссар пробормотал:
— Ничего важного не произошло.
Комельо, которому трудно было уже остановиться, резко ударил газетами по руке.
— А это? Вы хотите сказать, что все это выдумали журналисты?
— Предположения.
— Другими словами, ничего не произошло, а есть журналисты, которые предполагают о неизвестном, доставленном в ваш кабинет, и которого допрашивали в течение шести часов, и которого вы потом доставили в Сурисьер, и которого…
— Я никого не допрашивал, господин судья.
Комельо, казалось, был потрясен, ничего не понимал:
— Вам следует объяснить, в чем дело, чтобы я, в свою очередь, мог доложить генеральному прокурору. Он первым делом позвонил мне…
— Некто вчера в обществе двух инспекторов пришел навестить меня.
— Это тот, кого задержали инспектора?
— Речь идет о дружеском визите.
— Именно поэтому этот человек скрывал свое лицо под шляпой?
Комельо показал на фотографию, напечатанную на первых полосах газет.
— Должно быть, случайность, механическое движение. Мы мило беседовали…
— В течение шести часов?
— Время быстро летит.
— Вы заказывали бутерброды и пиво.
— Так точно, господин судья.
Снова удар газетами по руке.
— Я достаточно хорошо информирован о ваших делах?
— Несомненно.
— Кто этот человек?
— Прекрасный малый по имени Мазет. Пьер Мазет, работал у меня двенадцать лет и вот приехал сдавать экзамены. Для быстрого продвижения или от несчастной любви он попросился в Экваториальную Африку, где и прожил пять лет.
Комельо, совсем запутавшись, смотрел на Мегрэ, нахмурив брови, думая, уж не насмехается над ним комиссар.
— Ему пришлось покинуть Африку из-за лихорадки: врачи посоветовали вернуться. Когда он поправится, он, возможно, вернется в уголовную полицию.
— И все это вы инсценировали, чтобы журналисты уверились, что что-то происходит?
Мегрэ подошел к двери, убедился, что никто не подслушивает.
— Да, господин судья, — сказал он наконец. — Мне нужен был человек с неброскими приметами или человек, неизвестный ни полиции, ни прессе. Бедняга Мазет сильно изменился за это время службы в Африке. Вы понимаете?
— Не очень.
— Я ничего не сказал прессе. Я не проронил ни слова о том, что этот визит имеет какое-нибудь отношение к убийствам на Монмартре.
— Но вы не отрицали.
— Я повторил, что не могу ничего сказать, и это было правдой.
— И вот результат! — воскликнул судья, показывая на газеты.
— Именно такой результат я и хотел получить.
— Без моего ведома, как обычно. Не посвятив меня…
— В конце концов, господин судья, зачем вам делить со мной ответственность?
— На что вы надеетесь?
Мегрэ, зажав трубку в зубах, с задумчивым видом раскурил ее и медленно произнес:
— Я еще не знаю, господин судья. Я просто надеюсь, что из этого что-нибудь выйдет.
Комельо совсем растерялся и теперь уставился на трубку Мегрэ, к которой никак не мог привыкнуть. Мегрэ был единственным человеком, курившим в его кабинете, и судья рассматривал это как своего рода вызов.
— Присаживайтесь, — произнес он наконец с сожалением.
И прежде чем сесть самому, он направился открыть окно.
В прошлую среду вечером Мегрэ с женой отправились к соседям на улицу Пикпюс. Обычай ежемесячных вечеров у доктора Пардона был заведен чуть больше года тому назад и продолжался с небольшими изменениями до сих пор.
Пардон, как правило, кроме четы Мегрэ, приглашал того или иного своего коллегу, почти всегда человека интересного, известного как личность, прославившаяся своими открытиями, и всегда комиссар оказывался в обществе какого-нибудь профессора или великого ученого.
Поначалу он чувствовал себя не совсем в своей тарелке, потому что его все время расспрашивали, учили, задавали бесчисленные вопросы. Всем хотелось с ним поговорить, им было любопытно. Но вскоре они находили общие темы, и беседы после ужина, за старым ликером, в тихом салоне Пардона с открытыми окнами, выходящими на многолюдную улицу, продолжались до поздней ночи.
Не раз во время этих бесед его визави серьезно смотрел на Мегрэ и спрашивал:
— Вы никогда не пытались заняться медициной?
И он отвечал, слегка краснея, что это было его призванием и что смерть отца заставила прекратить занятия.
Интересно, как они об этом догадывались спустя столько лет? Их манеры интересоваться человеком, оценивать свой труд и неудачи были сходны.
И полицейский не пытался скрывать, что ему приятно, когда профессор со всемирно известным именем разговаривал с ним, как со своим коллегой.
