— Консьержка, конечно, утверждает, что нет, — объяснил он Мегрэ. — Однако жильцы другого мнения. С тех пор, как она овдовела, у нее появилась привычка вечерком выпивать два-три стаканчика какого-то ликера с Пиренеи. Иногда приходилось звонить несколько раз, пока она не открывала дверь. Делала это в полусне, не слыша имени, которое бормотали жильцы на ходу.
Сведения поступали из разных мест, без системы, иногда прямо по телефону.
Выяснилось, например, что Марсель Монсин и его жена знакомы с детства, ходили вместе в одну школу. Однажды летом, когда Марселю было девять лет, жена аптекаря с бульвара Клиши взяла его на каникулы вместе со своими детьми куда-то на виллу в Эрета. Сообщали, что сразу же после свадьбы молодая чета несколько месяцев жила в квартире, которую им в их полное распоряжение предоставила мадам Монсин, на том же этаже, что и ее. В девять тридцать Мегрэ приказал:
— Приведите Монсина, если только он не у Комельо.
Жанвье со своего места услышал, как одна из женщин поднялась. Шелест страниц. В кабинете царило молчание.
День обещал быть ясным, но прохладнее, чем предыдущие. Легкий ветерок шелестел листвой деревьев и иногда залетал в комнату.
Монсин вошел молча, посмотрел на комиссара, поприветствовал его кивком и остановился, ожидая, когда пригласят сесть. У него не было возможности побриться, и светлая щетина смазала чистоту лица, черты стали расплывчатыми, и он казался еще более уставшим и дряблым.
— Вам уже сказали, что произошло вчера вечером?
Как бы с укором тот ответил:
— Никто мне ничего не говорил.
— Прочтите.
Комиссар протянул ему газеты, детально описывавшие события на улице Местр. Пока задержанный читал, Мегрэ не спускал с него глаз и вскоре убедился, что не ошибся. Первой реакцией Монсина была досада, недовольство. Он нахмурил брови.
На мгновение Монсин подумал о ловушке, может быть, все это подстроено специально, чтобы заставить его говорить. Он внимательно прочитал, проверил дату наверху страницы и убедился, что написанное было правдой.
Не испытывал ли он злости, ярости, что ему все испортили?
В то же время он размышлял, пытался понять, найти наконец решение этой задачи.
— Как видите, — сказал Мегрэ, — кто-то пытался вас спасти. К сожалению, это стоило жизни несчастной девушке, недавно приехавшей в Париж.
Уж не улыбка ли скользнула по губам Монсина? Он пытался скрыть ее, однако подавить какое-то детское удовлетворение не смог.
— Обе ваши женщины здесь, — продолжал Мегрэ нехотя, не поднимая глаз. Эта навязанная ему борьба забавляла его. Оба постоянно были в напряжении, в счет шел малейший нюанс, взгляд, движение губ, век.
Монсин устал, у Мегрэ было в этом преимущество, но, с другой стороны, комиссара не покидало чувство отвращения. Он даже испытывал искушение передать дело судебному следователю.
— Сейчас их приведут, и вы объяснитесь.
Что чувствовал Монсин в этот момент? Ярость, бешенство? Возможно. Его голубые глаза сузились, челюсти сжались, он бросил на комиссара быстрый взгляд, полный упрека. А может быть, он испытывал страх? На лбу и верхней губе у него выступили капельки пота.
— Вы решили продолжать молчать?
— Мне нечего сказать.
— Не находите, что пришло время кончать все это? Не думаете, Монсин, что это была лишняя жертва? Если бы вы заговорили вчера, то это преступление не было бы совершено.
— Я тут ни при чем.
— Вы ведь знаете, кто из них так глупо хотел спасти вас?
Монсин больше не улыбался. Наоборот, ожесточился против той, которая совершила это убийство.
— Я хочу сказать, что думаю о вас. Вы, возможно, больны, поскольку, держу пари, ни один нормальный человек не поступил бы в данной ситуации так, как делаете вы. Однако предоставим решать этот вопрос психиатрам. Если только они признают вас вменяемым.
Мегрэ неотрывно смотрел на Монсина.
— Признайтесь, вы ведь будете обижены, если вас признают невменяемым?
Слабый отблеск мелькнул в его глазах.
— Ладно. Вы были обычным ребенком, по крайней мере, внешне. Сыном мясника. Это обстоятельство унижало вас?
Он даже не трудился отвечать.
— Это унижало вашу мать, смотревшую на вас, как на аристократа, случайно залетевшего на улицу Коленкур. Я не знаю, как выглядел ваш отец. Среди многочисленных фотографий, хранимых вашей матерью, я не нашел ни одной его. Думаю, она стыдится. И наоборот, с раннего возраста вас фотографировали во всех видах, а в шесть лет нарядили в дорогой костюм маркиза по случаю бала. Вы любите свою мать, господин Монсин?
Он продолжал молчать.
