— Да, глаза у нее были с косинкой. Но это не отталкивало. Одних косоглазие уродует, других не очень портит.
— Девичьей фамилии ее не знаете?
— Нет. Помню только, что она была его родственница — кузина или что-то в том же духе. Альбер посмеивался: «Раз все равно приходится жениться, почему не взять ту, кого знаешь?» Не умел он обойтись без шуточки! Песенки исполнял тоже неподражаемо, и многие клиенты всерьез уверяли, что он бы мог зарабатывать на жизнь, выступая в мюзик-холлах. Еще рюмочку?.. А у меня здесь, сами видите, тихо, слишком даже тихо, и не исключено, что рано или поздно я вернусь к своей профессии. Одна беда: такие служащие, как Альбер, редко попадаются. А вы его знаете? Как он? Процветает?
Мегрэ предпочел не сообщать о смерти Альбера: он предвидел добрый час охов и вздохов.
— Не знаете, были у него близкие друзья?
— Да он со всеми дружил.
— Никто, допустим, не заходил за ним после работы?
— Нет. Он был завсегдатаем скачек. Часто устраивался так, чтобы освободиться ко второй половине дня. Но проявлял осторожность. Денег у меня никогда не занимал. Играл по своим возможностям. Если увидите его, передайте, что я…
Г-жа Луазо, ни разу не раскрывавшая рот с самого появления мужа, по-прежнему улыбалась, как восковая фигура в витрине парикмахера.
Еще стаканчик? Охотно, тем более что джин недурен. А теперь в дорогу. Во время облавы улыбаться уже не придется.
На перекрестке улиц Риволи и Вьей-дю-Тампль остановились два крытых грузовика, и в свете уличных фонарей на мгновение засверкали посеребренные пуговицы полицейских. Наряды разошлись по указанным местам, перекрыв улицы, где уже дежурили инспекторы уголовной полиции. Вслед за грузовиками подкатили и встали рядом арестантские фургоны. Полицейский офицер на углу улицы Сицилийского Короля вперился в наручные часы. Прохожие на улице Сент-Антуан оборачивались и ускоряли шаг. В оцепленном районе еще светились отдельные окна, тусклые лампы у входа в меблированные пансионы, фонарь публичного дома на улице Розье.
Полицейский офицер, не отрывая глаз от хронометра, отсчитывал последние секунды; рядом, засунув руки в карманы, безразличный ко всему, а может быть, чуточку сконфуженный, стоял Мегрэ и смотрел в сторону. Сорок… Пятьдесят… Шестьдесят… Два пронзительных свистка, на которые тут же отозвались другие. Полицейские в форме цепью двинулись по улицам, инспекторы начали обход подозрительных гостиниц.
Как всегда в таких случаях, повсюду распахнулись окна, и в черных прямоугольниках забелели фигуры, встревоженно или раздраженно высовывавшиеся наружу. Послышались первые голоса. Один из полицейских уже подталкивал к машине девицу, выловленную в подворотне и поливавшую его непристойностями. Там и сям раздавались торопливые шаги: люди пробовали удрать и бросались в темные переулки, но напрасно, потому что наталкивались в них на новые полицейские кордоны.
— Документы!
Вспышки карманных фонариков озаряли подозрительные физиономии, засаленные паспорта и удостоверения личности. В окнах маячили старожилы квартала, давно приученные к тому, что в такие ночи долго не удается заснуть, и наблюдавшие за облавой, как за спектаклем.
Самая крупная дичь была уже поймана. Эти не стали дожидаться облавы, которую почуяли с той минуты, когда в квартале убили человека. С наступлением ночи вдоль стен заскользили тени, но субъекты со старыми чемоданами или странными узлами в руках неизменно наталкивались на инспекторов Мегрэ. Среди этой публики попадались всякие: сутенеры, лица, лишенные права проживания в Париже, обладатели фальшивых документов — как правило, итальянцы и поляки без въездной визы.
— Куда направляешься?
— Переезжаю.
— Почему?
О, эти боязливые или налитые злобой глаза в темноте!
— Нашел работу.
— Где?
Кое-кто сочинял насчет сестры, проживающей на севере или под Тулузой.
— В машину!
Арестантский фургон. Ночь в участке и проверка личности. В большинстве случаев голь перекатная с замаранным прошлым.
— До сих пор ни одного чеха, шеф, — доложили Мегрэ, который не двигался с места, мрачно посасывая трубку, глядя на мечущиеся тени и слушая крики, топот бегущих, иногда глухие звуки ударов кулаком по лицу.
Больше всего суетни было в меблирашках. Хозяева наспех натягивали брюки и угрюмо ждали в своих конторах; чаще всего они и ночевали там на раскладушках. Кое-кто из них пытался поднести стаканчик полицейским, дежурившим в коридоре, в то время как инспекторы тяжелыми шагами поднимались на верхние этажи. Вот тут разом оживали и приходили в движение все зловонные клеточки дома. Сотрясалась от ударов первая дверь.
— Откройте! Полиция!
Заспанные мужчины и женщины в одних рубашках, бледные лица, испуганные, подчас бегающие глаза.
— Документы!
Все так же босиком, постояльцы доставали бумаги из-под подушки или из ящика комода; порой им приходилось перерывать облезлые старомодные чемоданы, привезенные с другого конца Европы.
В гостинице «Золотой лев» на кровати, не доставая ногами до пола, сидел совершенно голый мужчина: его партнерша-проститутка предъявила свой регистрационный билет.
— А ты?
