Когда я увидел чудака, который пытался достучаться к ним, я уехал, потом опять вернулся, но никого уже не было. Тогда я предпочел смыться. Мы посоветовались с Люсиль. Все надеялись, что Боб вернется или хотя бы даст знать, в какую он угодил больницу. В конце концов я отправился к Жандро в контору. Вот почему я знаю, как выглядит старик. Он тотчас же раскошелился – жалко, я не содрал с него сто тысяч вместо пятидесяти. Свора мерзавцев! Вы свалились нам на голову как раз в тот момент, когда мы собрались прятать концы в воду. Согласитесь, что было бы глупо дать себя поймать… Ваше здоровье, старина! Они все устроили как нельзя лучше для себя. Я уже начинаю понемножку свыкаться с этой мыслью. Но меня просто тошнит, когда я вижу на улице их грузовые фургоны, запряженные откормленными битюгами… Хозяин! Кофе нам, только не «Бальтазар».
Пришлось, однако, выпить бальтазаровское – другого не оказалось.
– До чего все гадко! – процедил Дедэ сквозь зубы. – Хорошо, что можно будет отсидеться в деревне.
– С Люсиль?
– Она вроде не против. У нас есть пятьдесят тысяч франков или около того. Я всегда мечтал открыть бистро на берегу реки, такое, к примеру, как это, где посетителями будут мои дружки-приятели. Только трудно найти такое местечко – надо ведь, чтобы оно было неподалеку от ипподрома. Завтра пошатаюсь вокруг Мэзон-Лафита. Я и Люсиль туда отвез и там спрятал. – Он вдруг сконфузился и поспешил добавить:
– Не подумайте, что мы стали добропорядочными буржуа.
Так прошла целая неделя. Каждое утро по звонку Мегрэ входил в кабинет комиссара и представлял ему дневной рапорт. Каждое утро Ле Брэ открывал рот, словно собирался что-то сказать, но потом отворачивался.
Они не обменивались ни словом, кроме служебных разговоров. Мегрэ стал более серьезен и менее подвижен, хотя и не располнел. Он даже не утруждал себя улыбкой и прекрасно отдавал себе отчет в том, что был для Ле Брэ постоянным живым укором.
– Скажите, голубчик… Это было в начале мая.
– …когда у вас экзамены?
Экзамены по тому самому предмету, которым он занимался в ночь, когда в его жизнь ворвался флейтист, заявившийся в полицейский комиссариат, чтобы сообщить о расквашенном носе.
– На следующей неделе.
– Надеетесь преуспеть?
– Надеюсь.
Он продолжал оставаться холодным, сухо официальным.
– Гишар говорил мне, что вы мечтали поступить в Сыскную.
– Да, было такое.
– А теперь?
– Сам не знаю.
– Мне кажется, там вы будете больше на месте. Я, конечно, вами очень дорожу, однако постараюсь вам помочь в этом деле.
Мегрэ, у которого перехватило дыхание от волнения, не проронил ни слова. Он все еще сердился. По существу, он не смог простить случившегося им всем – и комиссару, и Жандро, и людям из Сыскной, и, может быть, даже самому Гишару, к которому в глубине души испытывал почти сыновнее почтение.
Однако если бы Гишар… Он понимал, что в конечном счете правыми окажутся они. Скандал ни к чему бы не привел. При всех обстоятельствах Лиз Жандро была бы оправдана.
И что же?
Не к самой ли жизни он предъявлял претензии и не заблуждался ли он, не желая этого понять?
Он не хотел выкупа. Он не желал хоть чем-нибудь быть обязанным комиссару Ле Брэ.
– Дождусь своей очереди, – наконец проговорил он. Назавтра же его вызвали на Набережную Орфевр.
– Все еще сердитесь, мой мальчик? – спросил его главный, кладя руку ему на плечо.
Он не сумел удержаться и почти с вызовом, как мальчишка, бросил:
– Это Лиз Жандро убила Боба.
– По всей видимости.
– Вы в это верите?
– Я подозреваю. Ради ее брата Луи не пошел бы на такой риск.
Окна кабинета выходили прямо на Сену. Буксиры тащили за собой целую вереницу барж и сигналили, прежде чем пройти под мостом. Трамваи, автобусы, извозчики, такси безостановочно катили по мосту Сен-Мишель, а на тротуарах пестрели женщины в ярких платьях.
– Присаживайтесь, старина.
Урок, преподанный ему в этот день отцовским тоном, нельзя найти ни в одном из учебников по научной криминалистике.
– Вы поняли? Наша задача – приносить как можно меньше ущерба. Чему бы это разоблачение могло послужить?
– Правде.
– Какой правде?.. – И высокое начальство заключило:
– Можете закурить трубку. С понедельника вы приступите к работе – инспектором в группе комиссара Бародэ.
Мегрэ не подозревал, что в один прекрасный день, спустя двадцать лет, он снова встретится с Лиз, которая будет носить аристократическую итальянскую фамилию мужа. И что она примет его в той же неизменной конторе Бальтазаров, о которой он знал со слов некоего Дедэ, и что он, наконец, увидит портрет старика, висящий на том же месте.
«Господин комиссар…»
Это он, Мегрэ, комиссар.
«Считаю лишним просить вас о сохранении тайны…»
Сюртэ в это время уже переименовали в Сыскную полицию.
И речь пойдет о том, что на административном языке называется «следствие в семейных интересах».
«К сожалению, у моей дочери характер отца…»
Что касается ее самой, то она была спокойна и холодна, как старый Бальтазар, портрет которого, во весь рост, висел на стене за креслом.
