Мегрэ взглянул на часы, они показывали половину четвертого утра. Сирена, оповещающая о тумане, все еще продолжала завывать в ночной темноте. С ним остался лишь инспектор из Гавра, который заканчивал опечатывать двери, и Шарль Бессон, не знавший, куда девать свое огромное тело.
— Теряюсь в догадках, почему вы так грубо разговаривали со мной. Я ведь ничего не сделал!
Это была правда. И Мегрэ почувствовал нечто вроде угрызения совести.
— Клянусь вам, я никогда не мог даже предположить, что Валентина способна…
— Вы можете поехать со мной?
— Куда?
— В Ипор.
— Вы очень настаиваете на этом?
— В противном случае мне пришлось бы разыскивать такси, что нелегко в такой час.
Он вскоре пожалел о своей просьбе: Шарль нервничал, машину швыряло из стороны в сторону. Остановился он как можно дальше от низкого домика, который пятном выделялся из тумана.
— Вас подождать?
— Сделайте одолжение.
Бессон, сидевший в дальнем углу темной машины, слышал стук в дверь и голос комиссара, который произнес:
— Это я, Мегрэ.
Шарль видел, как зажглась лампа, как открылась и закрылась дверь. Он откусил кончик сигары.
Прошло полчаса, за это время Шарля не раз подмывало уехать. Затем дверь вновь открылась. Три фигуры медленно приближались к машине. Мегрэ открыл дверцу и сказал приглушенным голосом:
— Меня вы по пути подбросите до Этрета, а их отвезете в Гавр.
Мать, в траурной вуали, оставшейся от похорон Розы, то и дело начинала рыдать, зажимая рот носовым платком. Отец не проронил ни слова. Мегрэ тоже молчал.
В Этрета, выйдя перед своим отелем, он заглянул внутрь машины, разжал было губы, но не нашел что сказать и только медленно снял шляпу.
Он не стал раздеваться и не лег спать. В семь часов утра он доехал на такси до домика престарелой мадемуазель Серэ. То же такси доставило его до вокзала, он как раз успел на восьмичасовой поезд. Помимо чемодана, в руке у него был небольшой сафьяновый кошель в чехле непорочно-голубого цвета — точь-в-точь как глаза Валентины.
Курица тушилась с прекрасной рыжей морковкой, большой луковицей и целым пучком петрушки, хвостики которой торчали наружу. Мадам Мегрэ пригнулась и убедилась, что маленькое пламя горит ровно и не погаснет. Потом она закрыла окна повсюду, кроме спальни, на секунду задумалась, не забыла ли чего, глянула в зеркало и, вполне удовлетворенная своим видом, вышла из квартиры, закрыв дверь на ключ и опустив его в сумочку.
Было самое начало одиннадцатого, и над Парижем сияло яркое, но еще не греющее мартовское солнце.
Дойдя пешком до площади Республики, мадам Мегрэ могла бы сесть на автобус, доехать до бульвара Барбес и быть на Антверпенской площади вовремя, к одиннадцати, как ей и назначили.
Но из-за дамы с ребенком она спустилась в метро, благо станция «Ришар-Ленуар» была в двух шагах, и проделала весь путь под землей, лениво разглядывая на каждой станции знакомые афиши на грязных стенах.
Мегрэ подтрунивал над ней, но не слишком, уж очень он был занят последние три недели.
— Ты совершенно уверена, что хорошего дантиста ближе не найти?
Мадам Мегрэ еще никогда в жизни не приходилось лечить зубы. Мадам Роблен, соседка с пятого этажа, — дама с собачкой — столько раз и так выразительно рассказывала о докторе Флореско, что она наконец решилась его посетить.
— У него руки пианиста. Вы даже не почувствуете, как он работает у вас во рту. И если придете от меня, возьмет с вас вдвое меньше, чем любой другой.
Это был румын, он принимал в своем кабинете на четвертом этаже здания на углу улицы Тюрго и проспекта Трюдена, прямо напротив Антверпенского сквера. В седьмой или восьмой раз она к нему шла?
И всегда он ей назначал на одиннадцать. Так уж повелось.
В первый день она пришла заранее, боясь, что заставит себя ждать, и была вынуждена чуть не полчаса промаяться в жаркой приемной. Во второй раз она опять явилась слишком рано. И оба раза ее пригласили только в четверть двенадцатого.
В третий раз, когда весело светило солнышко и в сквере щебетали птицы, мадам Мегрэ, дожидаясь своего времени, решила посидеть на скамейке. Именно так она познакомилась с дамой и малышом.
Теперь это вошло у нее в привычку, и она нарочно выходила пораньше, да еще добиралась на метро, чтобы выиграть время.
Было приятно смотреть на траву, на полураскрытые почки на деревьях, ветки которых выделялись на светлой стене лицея. В солнечный день с лавочки хорошо было видно движение на бульваре Рошешуар: зелено-белые автобусы похожи были на больших зверей, а между ними сновали маленькие такси.
Дама уже сидела там, в голубом, как всегда, костюме и белой шляпке, которая ей так шла и казалась такой весенней. Она подвинулась, уступая место рядом с собой мадам Мегрэ; та протянула ребенку принесенную для него плитку шоколада.
— Скажи спасибо, Шарль.
