Бутерброды Люка его соблазнили, и он заказал их в пивной «У дофины» и для себя тоже.
Обычно это было добрым предзнаменованием.
Юный Лапуэнт с красными глазами и совершенно измятым лицом, как у человека, проспавшего всю ночь на лавке в зале ожидания третьего класса на вокзале, посмотрел на Мегрэ, вошедшего в комнату инспекторов с таким отчаянием во взоре, что комиссар сразу потащил его к себе.
— Весь рассказ о «Приятном отдыхе» — в газете, — мрачно сказал молодой человек.
— Тем лучше! Я был бы разочарован, если бы его там не оказалось.
Значит, Мегрэ нарочно все это проделал и разговаривал с ним уважительно, как со своими «стариками» — с Люка и Торрансом, тоже нарочно.
— Итак, есть люди, о которых мы почти ничего не знаем, даже не уверены, имеют ли они вообще отношение к этому делу. Женщина, мальчик, дородный мужчина и тот, другой, который производит малоприятное впечатление. По-прежнему ли они в Париже? Мы не знаем. Если даже и так, быть может, они уже не вместе. Стоит женщине снять свою белую шляпку, разлучиться с ребенком, и нам ее не узнать. Ты понимаешь меня?
— Да, господин комиссар. Думаю, что да. И все-таки ужасно, что моя сестра опять встречалась вчера с этим парнем.
— Сестрой ты позже займешься. Сейчас ты работаешь со мной. Сегодняшняя статья их напугает. Одно из двух: либо они останутся сидеть там, где они есть, либо будут искать более надежное укрытие. В любом случае наш единственный шанс в том, что они так или иначе себя выдадут.
— Да.
В эту минуту позвонил следователь Доссен, он был крайне удивлен газетной публикацией, и Мегрэ рассказал ему, как обстоят дела.
— Все начеку, господин Доссен. Под контролем вокзалы, аэропорты, предупреждена полиция нравов, дорожная полиция. Судебный эксперт Моэрс по описаниям подбирает фотографии лиц, которые могут нас интересовать. Опрашивают шоферов такси и на случай, если у наших ловкачей есть автомобиль, всех хозяев гаражей.
— Вам кажется, что это имеет отношение к делу Стёвельса?
— Это все же один из следов.
— Я вызвал Стёвельса к одиннадцати. Его адвокат будет присутствовать, как всегда, он не позволяет и двумя словами обменяться со Стёвельсом без него.
— Вы разрешите мне подняться к вам во время допроса?
— Лиотар, конечно, будет протестовать, но вы все равно приходите. Только чтобы не было понятно, что вы знали о допросе.
Забавно, что Мегрэ в глаза не видел этого Лиотара, который стал, судя по прессе, прямо-таки его личным врагом.
Сегодня утром газеты опять напечатали комментарий молодого адвоката по поводу новых обстоятельств дела.
«Мегрэ — полицейский старой школы, представитель той эпохи, когда господа с набережной Орфевр могли по своей воле допрашивать с пристрастием до тех пор, пока изнуренный человек не сознавался, могли целыми неделями не отпускать его, без малейшего стеснения копаться в частной жизни, а все хитрости и уловки рассматривались как честная игра — игра по правилам.
Он один еще не отдает себе отчета в том, что сегодня для просвещенной публики все это шито белыми нитками.
Итак, что же происходит на самом деле?
Мегрэ доверился анонимке, сочиненной каким-то шутником. Упрятал честного человека в тюрьму, а теперь не способен выдвинуть против него сколько-нибудь серьезное обвинение. Он упорствует. Вместо того чтобы признать себя побежденным, пытается выиграть время и, забавляя галерку, призывает на помощь мадам Мегрэ, украшая клубничкой сентиментальный роман.
Поверьте, господа, Мегрэ — это человек, безнадежно отставший от времени!»
— Ты остаешься работать со мной, малыш, — сказал комиссар Лапуэнту. — Только вечером, уходя, будешь спрашивать, что можно рассказать сестре, согласен?
— Да я ничего ей больше не расскажу.
— Расскажешь все, что я попрошу.
И Лапуэнт стал адъютантом Мегрэ, что было не без пользы, ибо уголовная полиция все больше походила на штаб-квартиру.
Кабинет Люка, Большого Тюренна, оставался центром, куда прибегали гонцы со всех этажей. Внизу, в полиции нравов, инспектора вновь и вновь изучали карточки постояльцев гостиниц в поисках Левина или кого угодно, кто мог иметь отношение к троице с ребенком.
