— Через десять — пятнадцать минут ваш муж будет здесь. Лорийе около дома и, по всей вероятности, знает о возвращении Мартена. Ему известно, что тот едет из Бержерака, и он, конечно, посмотрел расписание поездов. Я удивился бы, если бы при нем не было оружия. Вы хотите подождать их обоих?
— Уведите меня! Я только надену платье.
— А где квитанция из камеры хранения?
— В письме до востребования. Почтовое отделение на бульваре Бомарше.
Она вошла к себе в спальню, оставив дверь открытой, и, нисколько не стесняясь, сняла халат, присела на край кровати и стала натягивать чулки. Потом достала из шкафа платье.
В последнюю минуту она схватила дорожную сумку и засунула туда как попало белье и туалетные принадлежности.
— Поедем быстрее! — попросила она.
— А как же ваш муж?
— Плевала я на этого дурака!
— А Колетта?
Она не ответила и только пожала плечами. Когда они вышли, дверь квартиры мадемуазель Донкер слегка приотворилась. Внизу на тротуаре мадам Мартен охватил страх, и она словно сжалась между двумя полицейскими, вглядываясь в туман.
— Отвези ее на набережную Орфевр, Люка! Я остаюсь здесь.
Машины поблизости не было, и задержанная, конечно, испугалась при мысли, что ей придется идти по темной улице в сопровождении одного лишь хлипкого с виду Люка.
— Не бойтесь, Лорийе поблизости нет.
— Значит, вы мне солгали?
Мегрэ вернулся в дом.
Разговор с Жаном Мартеном был долгим и большую часть времени происходил в присутствии его брата.
Когда около половины второго ночи Мегрэ ушел, братья остались вдвоем. Из квартиры мадемуазель Донкер пробивалась полоска света, но старая дева постеснялась открыть дверь, удовольствовавшись тем, что слышит шаги комиссара.
Он пересек бульвар, поднялся к себе в квартиру и застал жену в столовой. Мадам Мегрэ спала в кресле у стола, на котором стоял прибор мужа. Она вскочила:
— Ты один? — А когда он посмотрел на нее с удивлением, добавила: — А девочка?
— Только не сегодня ночью. Она спит. Утром ты сможешь к ней пойти, только постарайся быть полюбезнее с мадемуазель Донкер.
— Ты серьезно?
— Да. Я пришлю тебе двух санитарок с носилками.
— Но потом… Мы…
— Нет!.. Не навсегда, понимаешь? Быть может, Жан Мартен со временем успокоится… Возможно также, его опустившийся брат снова обретет человеческий облик и в один прекрасный день обзаведется новой семьей.
— Выходит, девочка не будет нашей?
— Нет. Только на время. Я подумал, что это все же лучше, чем ничего, и ты будешь довольна.
— Конечно, я довольна. Но… Но…
Она тяжело задышала, поискала носовой платок и, не найдя его, закрыла лицо передником.
Это было в 1927 или 1928 году. Память на даты у меня плохая, да я к тому же не из тех, кто тщательно записывает свои дела и поступки, — занятие, очень распространенное среди людей моей профессии и оказавшееся для некоторых из них весьма полезным, а подчас и прибыльным. Поэтому только на днях я вспомнил о тетрадях, куда жена поначалу без моего ведома, а вернее сказать, тайком подклеивала газетные статьи, где говорилось обо мне.
По всей вероятности, я даже мог бы установить точное число в связи с одним делом, доставившим нам в том году немало хлопот, но у меня не хватает духу листать эти тетради.
Да и не все ли равно? Зато я в точности помню, какая стояла погода. День был самым обычным, как всегда в начале зимы, тусклым, сереньким, — так и хочется назвать его «канцелярским», потому что в такой бесцветный день не может, кажется, случиться ничего интересного, и ты, сидя на службе, готов от скуки переворошить все папки, составить рапорты, давно ждущие своей очереди, и вообще неистово, но без радости зарыться с головой в текущие дела.
Я подчеркиваю серость и безликость этого дня вовсе не из любви к выразительным деталям, а чтобы показать, каким будничным было событие, потонувшее в прочих будничных мелочах.
Было около десяти часов утра. Оперативка закончилась полчаса назад, так как была на сей раз очень короткой.
Нынче даже самые далекие от нашей профессии люди более или менее представляют себе, что это такое — оперативное совещание в уголовной полиции, но в те времена мало кто из парижан сумел бы сказать, какое ведомство помещается на набережной Орфевр.
Так вот, ровно в девять начальники различных служб собираются по звонку в большом кабинете шефа, выходящем окнами на Сену. В этом совещании нет ничего способного поразить воображение. Идешь туда, покуривая на ходу трубку или сигарету, чаще всего с папкой под мышкой. Рабочий день только-только набирает силу, и от каждого еще пахнет утренним кофе с молоком и рогаликами. Рукопожатия. Неторопливая беседа о том о сем, пока все не соберутся.
Потом все по очереди докладывают начальнику о происшествиях, случившихся в районе. Некоторые после доклада не садятся, стоят у окна и смотрят на автобусы и такси, бегущие по мосту Сен-Мишель.
