Ей было далеко за пятьдесят, скорее даже под шестьдесят. Дородная, но очень подвижная, с прекрасными каштановыми глазами на одутловатом лице.
— Комиссар Мегрэ. Уголовная полиция.
Она и глазом не моргнула.
— Присядьте, пожалуйста.
В полутьме зала красный цвет стен и мебельной обивки казался почти черным. Лишь у самого входа сквозь раскрытую дверь в помещение проникал дневной свет, освещал бутылки в баре.
Зал с низким потолком был какой-то вытянутый; на узенькой эстраде — пианино и аккордеон в футляре; полутораметровые перегородки вокруг танцплощадки образовывали нечто вроде кабинетов, где посетители могли чувствовать себя более или менее изолированно.
— Фреда будить обязательно?
Она была в тапочках, старом платье и сером переднике, еще не умыта и не причесана.
— Вы были здесь ночью?
Она ответила просто:
— Я слежу за туалетом и при необходимости, когда посетители хотят есть, готовлю.
— Живете здесь же?
— Наверху. Из кухни в квартиру ведет лестница. Но у нас дом в Буживале, мы ездим туда по выходным.
Она не проявляла и тени беспокойства, наоборот, казалась явно заинтригованной тем, что видит перед собой столь важную шишку из полиции. Однако, привычная ко всему, терпеливо ждала.
— Давно содержите кабаре?
— В следующем месяце отметим одиннадцатилетие.
— Много у вас посетителей?
— Когда как.
Он заметил небольшую картонку. Надпись печатными буквами гласила: Finish the night at «Picratt»'s, The hottest spot in Paris.
Скромные познания в английском тем не менее помогли Мегрэ понять написанное:
Проводите ночи в «Пикреттс», Самом волнующем уголке Парижа.
Перевод «волнующем» был не совсем точен. Английский вариант звучал выразительнее. Скорее, самый «тепленький» уголок Парижа, если слово «тепленький» употребить в определенном смысле.
Хозяйка смотрела на комиссара все так же спокойно.
— Чего-нибудь выпьете?
Она не сомневалась, что он откажется.
— Где вы распространяете свои проспекты?
— Раздаем портье в крупных отелях, а уж они, незаметно, — клиентам, в основном американцам. Ночью, поздно ночью, когда иностранцам начинают надоедать шумные заведения, но они не знают, куда пойти. Кузнечик — он обычно бродит поблизости — сует карточку в руки или подбрасывает в автобус, в такси. Таким образом, когда другие уже закрываются, мы только приступаем к работе. Понимаете?
Он, разумеется, понимал. Здесь оказывались те, кто, побродив по Монмартру, но не получив желаемого, надеялся на последний шанс.
— Большинство ваших посетителей приходят, должно быть, уже нетрезвыми?
— Конечно.
— А вчера ночью много было народу?
— В понедельник-то? Почти никого.
— Оттуда, где вы сидите, можно видеть зал?
Она указала ему в глубине, слева от эстрады, дверь с надписью «Туалеты». На другой двери, справа, в пандан[68] первой, надписи не было.
— Я почти все время там. Мы, в общем-то, не готовим, но случается, посетители заказывают иногда луковый суп, гусиный паштет или холодного лангуста. Вот я и иду на кухню.
— А в остальное время находитесь в зале?
— Чаще всего. Наблюдаю за девочками и в подходящий момент подхожу с коробкой конфет, цветами или атласной куколкой. Да вы и сами знаете, как это делается.
Она не собиралась лукавить. Сняв тапочку с распухшей бесформенной ноги, женщина сидела с явным облегчением на лице.
— Что еще вы хотите узнать? Нет, я вас не тороплю, но скоро будить Фреда. Он мужчина и должен спать больше меня.
— В котором часу вы легли?
— Около пяти. Иногда задерживаемся и до семи.
— А когда встали?
— Час назад. Как раз успела подмести.
— Ваш муж лег вместе с вами?
— На пять минут раньше.
— Утром он никуда не выходил?
— Не вылезал из постели.
Почувствовав, с какой настойчивостью комиссар расспрашивает ее о муже, она заволновалась.
— Надеюсь, вы пришли не из-за него?
— Нет. Меня интересуют двое мужчин, которые были здесь ночью, около двух часов, и сидели в одном из кабинетов. Не заметили?
— Двое мужчин?
Она окинула взглядом столики, словно пытаясь вспомнить.
— Не скажете, где находилась Арлетта перед вторым своим выходом?
— Сидела с молодым человеком. Я даже шепнула ей, что она напрасно теряет время.
— Он часто приходит?
— За последнее время я видела его раза три-четыре. Да, бывает: зайдет человек сюда и влюбится в какую-нибудь из наших девочек. А я им постоянно твержу: если подфартит, уходите, но чтобы ваши кавалеры здесь снова не появлялись. Они сидели спиной к улице в третьем от нас кабинете, в шестерке. Я наблюдала за ними со своего места. Он держал ее за руки и что-то рассказывал, млея от восторга, как, впрочем, все в таких случаях.
— А кто был в соседнем кабинете?
— Никого.
— За весь вечер?
— Это легко проверить: столы еще не протерты. Если там кто-то был, в пепельнице должны остаться окурки, а на столе — следы бокалов.
Проверять пошел сам Мегрэ — она не шелохнулась.
— Чисто.
— В другие дни я не была бы столь категорична, но по понедельникам так мало народу, что мы даже подумываем вообще не открываться. Посетителей вчера набралось едва ли с дюжину, представляете? Муж вам подтвердит.
— Вы знаете Оскара? — неожиданно спросил Мегрэ.
