— На картину Клуэ[80]. В ее письмах речь все время идет о живописи. Когда она говорит о погоде, то вспоминает Моне или Ренуара[81].
— Я хотел бы, чтобы вы теперь начали с конца.
— Пожалуйста. Вы знаете, если я даже буду работать всю ночь, мне не кончить до утра.
— Потому я и прошу вас начать с конца. Последнее письмо написано когда?
— В прошлое воскресенье.
— Можете мне его быстро прочесть?
— В общих чертах могу. Подождите.
«Дорогая Гертруда, Париж никогда не был так великолепен, как сегодня утром, и я чуть не поехала с Г. и его матерью в лес Фонтенбло, который, должно быть, расцвечен всеми чудесными красками Коро и Курбе[82]…»
— Много еще про это великолепие?
— Пропустить?
— Пропустите.
Переводчик пробегал глазами письмо и шевелил губами, как во время церковной службы.
— Вот:
«Я думаю о том, какое впечатление произведет на меня наша Голландия с ее пастельными тонами. Теперь, когда приближается решительный момент, я чувствую, что начинаю трусить.
…После всего, что я написала тебе о своей жизни здесь, о Г. и о моей свекрови, ты, наверное, недоумеваешь, что со мной происходит и почему я потеряла свою жизнерадостность.
…Может быть, причиной тому сон, который я видела этой ночью и который испортил мне весь день.
Ты помнишь маленькую картину, которая находится в музее в Гааге, — она еще заставила нас покраснеть?
Подписи на ней нет. Приписывается одному художнику флорентийской школы, имя его я забыла, и изображает фавна, уносящего на плече совершенно обнаженную женщину, которая вырывается из его рук.
Помнишь?
У приснившегося мне фавна было лицо Г., и вид у него был такой свирепый, что я проснулась дрожа и вся в поту.
Самое странное, это что я не ощущала страха. Я помню все только смутно. Конечно, тут был и страх, но к нему примешивалось другое чувство. Я попытаюсь рассказать тебе об этом в среду, тут мы сможем наконец поболтать вволю, как мы болтали, когда ты приезжала в последний раз.
Решено, я выезжаю во вторник вечером. В этом нет никакого сомнения. Ждать осталось только два дня. За это время мне надо сделать кучу вещей. Время, значит, пройдет быстро. И все-таки мне кажется, что это будет еще не скоро, что это почти нереально.
Иногда, в особенности после этого сна, мне кажется, что произойдет какое-то событие, которое помешает мне уехать.
Не бойся. Я решила окончательно. Я последую твоему совету. Я не могу дольше выносить эту жизнь. Но…»
— Вы здесь, начальник?
Это был Жанвье с листками в руках.
— Готово. Он вас ждет.
Мегрэ взял бумаги, оставил переводчика за его работой, с озабоченным видом прошел через комнату инспекторов.
В тот момент еще никто не предвидел, сколько времени продлится допрос. Гийом Серр поднял на комиссара глаза, сам взял со стола перо.
— Я, наверно, должен подписать?
— Да, вот здесь. Вы прочли?
— Прочел. Могу я попросить у вас стакан воды?
— А может быть, лучше красного вина?
Зубной врач взглянул на него, и на губах его мелькнула неясная улыбка, полная иронии и горечи.
— И это тоже? — проговорил он сквозь зубы.
— И это тоже, месье Серр. Вы так боитесь своей матери, что вам приходится пить тайком.
— Это вопрос? Я должен отвечать?
— Если считаете нужным.
