Он сел, устало опустив плечи, Жанвье вышел. После долгого молчания комиссар задумчиво сказал:
— Ваша мать воображает, что я вас здесь пытаю.
Он удивился, видя, что его собеседник сразу поднял голову; Мегрэ впервые прочел тревогу на его лице.
— Что ей там наговорили?
— Не знаю. Это, наверное, та девка, которая ожидает вместе с ней. Такие, как она, любят сочинять всякие небылицы, чтобы вызвать к себе интерес.
— Можно мне видеть ее?
— Кого?
— Мою мать.
Мегрэ сделал вид, что колеблется, взвешивает «за» и «против», и, наконец, покачал головой.
— Нет, — решил он. — Я, пожалуй, допрошу ее сам. И я думаю, не послать ли мне за Эжени.
— Мать ничего не знает.
— А вы?
— И я тоже.
— Значит, нет причины, чтобы я не допросил ее так же, как допрашивал вас.
— У вас нет жалости, комиссар.
— К кому?
— К старой женщине.
— Мария тоже хотела бы дожить до старости.
Он стал ходить по кабинету, заложив руки за спину, но то, чего он ожидал, не произошло.
— Твоя очередь, Жанвье. А я теперь примусь за мать.
В действительности он еще не знал, будет ее допрашивать или нет. Жанвье потом рассказывал, что он никогда не видел своего начальника таким усталым и таким ворчливым, как этой ночью.
Никто в сыскной полиции уже не надеялся, что Серр сознается; за спиной комиссара инспектора тоскливо поглядывали друг на друга. Было уже час ночи.
Мегрэ вышел из комнаты инспекторов, чтобы зайти к переводчику, когда к нему подошел один из уборщиков.
— С вами хочет поговорить какая-то дама.
— Кто? Где она?
— Одна из тех, что сидели в зале ожидания. Кажется, ей стало плохо. Она совершенно бледная, того и гляди, грохнется на пол, попросила меня доложить вам.
— Это старая дама? — спросил Мегрэ, нахмурившись.
— Нет, молодая.
Большинство дверей, выходивших в коридор, были отворены. У третьей двери комиссар увидел Эрнестину, которая прижимала руку к груди.
— Закройте дверь, — шепнула она, когда он подошел ближе.
Как только он исполнил ее просьбу, она облегченно вздохнула:
— Уф! Я, правда, совсем обессилела, но пока еще держусь. Я сделала вид, что мне дурно… Но мне действительно не по себе. У вас нет выпить чего-нибудь крепкого?
Ему пришлось вернуться в свой кабинет, чтобы взять там бутылку коньяку, которая всегда стояла у него. За неимением рюмки он налил ей коньяку в стакан, она выпила залпом и поперхнулась.
— Не знаю, как вы выдерживаете с сыном. Я с матерью совсем дошла. У меня уже голова закружилась.
— Она что-нибудь сказала?
— Эта дама покрепче меня. Об этом я и хотела вас предупредить. Вначале я была уверена, что она принимает за чистую монету все враки, все, что я ей плету. А потом она, как будто невзначай, стала задавать мне всякие вопросики. Мне уже не раз ставили такие ловушки, и я думала, что сумею выкрутиться. Но мне пришлось нелегко.
— Ты ей сказала, кто ты такая?
— Ну, не совсем точно. Эта женщина ужасно умная, месье Мегрэ. Откуда она узнала, что я зарабатывала на панели? Скажите? Разве по мне это еще видно? Потом она мне сказала: «Вы ведь привыкли общаться с этими людьми, не так ли?» Она имела в виду вас, полицейских. Наконец, она стала расспрашивать меня о жизни в тюрьмах, и я ей отвечала. Если бы мне сказали, когда я пришла и села напротив, что не я ее, а она меня проведет, я бы не поверила.
— Ты говорила с ней об Альфреде?
— Кое-что. Она думает, что он подделывает чеки. Ее это не очень-то интересует. Сейчас вот минут сорок пять она расспрашивала меня о жизни в тюрьме: в котором часу подъем, что там едят, злые ли там надзирательницы… Я подумала, что это может заинтересовать вас, и решила сделать вид, что мне дурно; встала и заявила, что пойду и потребую чего-нибудь попить, ведь это бесчеловечно заставлять женщин всю ночь томиться от жажды… Можно мне выпить еще глоток?
Эрнестина и в самом деле замучилась. От коньяка щеки у нее порозовели.
— А сын не признается?
— Нет еще. Она о нем говорила?
— Она прислушивается ко всякому шуму, вздрагивает каждый раз, когда открывается дверь. Она задала мне и такой вопрос: не знала ли я людей, которым отрубили голову на гильотине. Ну, теперь мне получше, пойду. Сейчас уж я буду начеку, не бойтесь.
Мегрэ отпустил Эрнестину, постоял у окна, выходившего во двор, вдохнул свежего воздуха и выпил глоток коньяку прямо из бутылки. Когда он проходил через кабинет, где работал переводчик, тот показал ему письмо, в котором было подчеркнуто одно место.
— Она это писала уже полтора года назад, — сказал он.
Мария писала своей приятельнице:
