Пожилая дама присела на краешек кресла, словно наносила кому-то визит, и слушала своего сына, как ловила бы каждое слово проповедника во время мессы с песнопениями.
— Два убийства за три дня — это много для города с восемью тысячами жителей. Часть из них напугана. Сегодня никого не встретишь на улице не только из-за дождя.
— И что думает обо всем этом местное население?
— Некоторые полагают, что мы имеем дело с безумцем.
— Кражи не зафиксированы?
— Ни в одном из случаев. И каждый раз убийца смог спокойно войти в дом, ибо жертвы его не опасались. Это какой-то ключик к расследованию. Практически почти единственный, что имеется на сегодня в нашем распоряжении.
— Отпечатки пальцев?
— Ни единого. Если речь идет о душевнобольном, то, вероятно, последует и другие убийства.
— Ясно. И как лично ты расцениваешь эти события?
— Никак. Ищу. Озабочен.
— Чем?
— Пока все настолько туманно, что я даже затрудняюсь связно изложить тебе свою версию. Чувствую чудовищную ответственность, навалившуюся на мои плечи.
Он говорил это как удрученный чиновник. И сейчас перед Мегрэ сидел именно госслужащий, причем из администрации городка местного значения, и жил этот человек под гнетом страха совершить неверный шаг.
А не стал ли таким же с годами и комиссар? Из-за своего друга Мегрэ почувствовал, как стареет и он.
— Мне подумалось, а не лучше ли мне первым же поездом вернуться в Париж. В конечном счете я завернул в Фонтенэ, чтобы пожать тебе руку. Это уже свершилось. Мое присутствие здесь чревато возникновением для тебя осложнений.
— Что ты хочешь этим сказать?
Первая реакция Шабо на его предложение была примечательной — он отнюдь не отверг его сразу же.
— Ведь рыжий тип, как и комиссар полиции убеждены, что это ты вызвал меня на подмогу. Начнут утверждать, что ты испугался, не знаешь, мол, как из этой передряги выпутаться, что…
— Ну уже нет…
Однако следователь протестовал против слов Мегрэ как-то вяло.
— Не позволю тебе уехать. Я все-таки имею право принимать своих друзей, когда и как мне заблагорассудится.
— Мой сын прав, Жюль. А сама я думаю, что вам надо все же переехать жить в нашем доме.
— Мегрэ предпочитает никак не ограничивать свою свободу передвижений, правда ведь?
— Да, у меня выработались определенные привычки.
— Тогда я не настаиваю.
— И тем не менее было бы предпочтительнее мне уже завтра утром отправиться восвояси.
Может быть, Шабо все же согласится? И тут раздался телефонный звонок, в этом доме и он был не обычным, а каким-то старомодным, что ли.
— Ты позволишь?
Шабо снял трубку.
— Следователь Шабо у аппарата.
То, как он произносил эту фразу, было ещё одним знаковым явлением для Мегрэ, но он все-таки сумел сдержаться и не улыбнуться.
— Кто?.. Ах! да… Слушаю вас, Ферон… Как?.. Гобийяр?.. Где?.. На углу Марсового поля и улицы… Сейчас буду… Да… Он здесь… Не знаю… Пусть до моего прихода ничего не трогают…
Его мать посмотрела на Шабо, прижав руку к груди.
— Опять? — прошептала она.
Он показал жестом, что да.
— Гобийяр.
И объяснил Мегрэ:
— Старый пьяница, известный всему Фонтенэ, поскольку большую часть своего времени проводит, сидя с удочкой у моста. Его только что обнаружили на тротуаре мертвым.
— Убили?
— Пробит череп, как и в двух предыдущих случаях, и, похоже, тем же самым орудием.
Он вскочил, открыл дверь, снял с вешалки старый макинтош и потерявшую форму шляпу, надевавшуюся, по-видимому, только в дождливую погоду.
— Идешь со мной?
— Считаешь, что так надо?
— Теперь, когда уже известно, что ты в городе, начнут задавать вопросы, почему я тебя не захватил с собой. Два преступления — это было уже много. Теперь их три, и население запаникует.
В тот момент, когда они выходили из дома, маленькая нервная ручонка ухватила Мегрэ за рукав и старушка-мамаша прошептала ему на ухо:
— Присмотрите за ним хорошенько, Жюль! Он настолько добросовестен, что теряет чувство опасности.
Когда совсем недавно Мегрэ стоял на едва укрытом он непогоды перроне вокзала в Ниоре, этот затяжной и неистовый дождь, в сущности оборачивавшийся ледяном шквалом, а то и разгулом стихий, напомнил вконец изнуренному нескончаемыми конвульсиями зимы комиссару какую-то тварь, никак не желавшую издыхать и огрызавшуюся до последнего.
Уже не было никакого смысли как-то уберегаться от власти. Вода лилась не только с небес, но и крупными брызгами выплескивалась из водосточных труб, струйками стекала по дверям домов, шумными потоками неслась вдоль тротуаров; она была повсюду: стегала по лицу, попадала за воротник, просачивалась в обувь, наливалась даже в карманы одежды, не успевавшей высыхать от прогулки до прогулки.
Они шли, преодолевая этот штормовой натиск, молча, наклонившись вперед, — следователь в своем стареньком плащике, полы которого хлопали, как знамена на ветру, и Мегрэ, чье пальто сейчас весило сто килограммов, а табак в трубке, обреченно всхлипнув, угас уже через несколько шагов.
