— Иногда заходит один приятель. Они вместе слушают музыку и делают какие-то опыты.
— В каких отношениях он с отцом?
Вопрос несколько озадачил ее.
Немножко подумав, она ответила с виноватой улыбкой:
— Не знаю даже, что вам сказать. Я уже пять лет работаю у мосье Парандона. Это мое второе место в Париже…
— А где было первое?
— В торговом доме на улице Реомюра. Там я чувствовала себя несчастной. Работа меня совсем не интересовала…
— Кто вас сюда порекомендовал?
— Рене… Я хочу сказать, мосье Тортю… Он сказал мне, что здесь есть место…
— Вы его хорошо знаете?
— Мы ужинаем в одном и том же ресторане, на улице Коленкур.
— Вы живете на Монмартре?
— Да. На площади Константэн-Пекэр.
— Тортю был вашим дружком?
— Прежде всего, рост у этого «дружка» около двух метров… Кроме того, между нами ничего не было, если не считать одного раза…
— Одного раза?
— Я получила указание быть с вами предельно откровенной.
— Почему вы больше к этому не возвращались?
— Мы не подходим друг другу, мы это сразу почувствовали… В общем, не сошлись… Но мы остались в приятельских отношениях.
Мегрэ медленно курил трубку, пытаясь проникнуть в этот мир, который еще вчера был для него совсем чужим и так внезапно вторгся в его жизнь.
— Раз уж мы коснулись этой темы, мадемуазель Ваг, позвольте вам задать еще один нескромный вопрос. Вы живете с Парандоном?
У нее была своя манера держаться. Сначала она внимательно, с серьезным видом выслушивала вопрос, потом, немного поразмыслив, отвечала с иронической и в то же время доверчивой улыбкой.
— В известном смысле да. У нас бывают минуты близости, но всегда урывками.
— Тортю это знает?
— Разговора у нас не было, но он должен догадываться.
— Почему?
— Когда вы здесь освоитесь, вы поймете. Сколько людей бывает здесь за день! Мосье и мадам Парандон, двое детей. Это уже четверо… Три человека в конторе у мосье — семеро… Фердинанд, кухарка, горничная, уборщица — одиннадцать человек… Не считая массажиста мадам, который приходит по утрам четыре раза в неделю… Потом ее сестры… Подруги дочери… Хоть комнат в квартире много, но все равно, куда ни пойди — на кого-нибудь наткнешься… А у меня тут и говорить нечего…
— Почему?
— Потому что ко мне каждый приходит за бумагой, за марками, за скрепками… Если Гюсу требуется бечевка, он роется в моих ящиках… Бэмби нужны то марки, то клейкая лента… Что касается мадам…
Мегрэ смотрел на нее с любопытством, ожидая продолжения.
— Она вездесуща… Правда, она частенько отлучается, но никогда не знаешь, дома она или нет… Вы заметили, что все коридоры и большинство комнат обиты трипом… Шагов не слышно… Вы сидите, и вдруг дверь распахивается, кто-то входит… Иногда мадам заглянет в мою дверь и тут же, будто ошиблась, говорит: «Ах, простите!»
— Она любопытна?
— Скорее взбалмошна… Если только это не мания…
— Она никогда не заставала вас с мужем?
— Не уверена… Однажды, перед рождеством, когда мы думали, что она у парикмахера, мадам вошла в довольно неподходящий момент… Мне кажется, мы успели привести себя в порядок. Я так думаю, но полной уверенности у меня нет… Она держалась как ни в чем не бывало и стала рассказывать мужу о подарке, который только что купила для сына.
— Она не изменила к вам отношения?
— Нет. Она по-прежнему любезна со всеми и держится так, будто парит над нами, как ангел-хранитель… Про себя я ее так и называю.
— Вы ее не любите?
— Себе в подруги я бы ее не выбрала, если вы это имеете в виду.
Прозвенел звонок, и девушка с облегчением встала.
— Простите, меня зовет патрон…
Взяв на ходу блокнот для стенографирования и карандаш, она скрылась за дверью.
Мегрэ остался один и уставился в окно, куда еще не проникало солнце. Шофер протирал теперь «роллс-ройс» куском замши, насвистывая какой-то привязавшийся мотив.
Мадемуазель Ваг не возвращалась, а Мегрэ продолжал сидеть на стуле у окна, не проявляя нетерпения, хотя вообще терпеть не мог ждать. Следовало бы пройтись по коридору, заглянуть в комнату Тортю и Жюльена Бода, но он не мог заставить себя подняться и сидел с полузакрытыми глазами, переводя взгляд с одного предмета на другой.
Стол на тяжелых дубовых ножках, служивший ей для работы, был украшен строгой резьбой. Видимо, раньше он находился в другой комнате. От времени столешница блестела как полированная. Под рукой лежал бежевого цвета бювар с кожаными углами, а в открытой коробке — карандаши, авторучки, резинки и нож-скребок для подчистки помарок. На отдельном столике стояла пишущая машинка; рядом с ней лежал словарь.
Вдруг Мегрэ нахмурил брови, нехотя поднялся и подошел к столу поближе. Он не ошибся. На столе виднелась тонкая бороздка, вероятно, след от ножа, которым, должно быть, совсем недавно отрезали полоску бумаги. Рядом с коробкой для карандашей Мегрэ увидел плоскую металлическую линейку.
— Вы тоже заметили?
Мегрэ вздрогнул от неожиданности: он не слышал, как вошла мадемуазель Ваг; она по-прежнему держала в руках блокнот.
— О чем вы говорите?
— Об этой царапине. Что за безобразие портить такой чудесный стол!
— Вы не знаете, кто это мог сделать?
