— Он в моем кабинете вместе со своим адвокатом господином Бурдоном.
— Этот задаст нам работы. Он один из…
— Он будет сговорчив. Не скажу, что речь идет о простой случайности, но в деле существует много смягчающих вину обстоятельств.
— Кто же из четверых?
— Хромой, Виктор Ламотт, виноторговец с Шартронской набережной в Бордо, где не шутят с достоинством, правом первенства и, между прочим, моралью. Сегодня во второй половине дня я составлю донесение и, надеюсь, вручу вам его до конца дня. Сейчас полдень и…
— Вы голодны?
— Жажда мучит, — признался Мегрэ.
Несколькими минутами позже у себя в кабинете он вручил постановления, подписанные следователем, Лапуэнту и Жанвье.
— Отведите их в отдел идентификации для оформления, а затем в дом предварительного заключения.
Указывая на поднявшуюся со стула привратницу, Жанвье спросил:
— А с этой что делать?
— После будет видно. Пока пусть возвращается к себе.
Дом не может оставаться без присмотра. Она взглянула на него глазами, лишенными какого бы то ни было выражения. Ее губы задвигались, раздалось нечто похожее на шипение, которое производит огонь, гасимый водой; так ничего и не сказав, она двинулась к двери.
— Встретимся в пивной «У дофины», ребята?
И только потом он понял, как жестоко было с его стороны вслух назначать своим сотрудникам встречу в пивной в присутствии тех, кому предстояло сесть за решетку.
Минут через пять за стойкой небольшой симпатичной пивной, часть которой была оборудована под бистро, Мегрэ распорядился:
— Кружку пива. Самую большую, какая только у вас найдется.
За тридцать пять лет он не встретил ни одного из своих однокашников по лицею Банвиль.
И надо же было, чтобы на его пути повстречался именно Флорантен!
Об этом вечере на бульваре Вольтер у Мегрэ остались тягостные воспоминания — пожалуй, впервые с тех пор, как они с женой стали ежемесячно обедать у Пардонов.
Все началось на бульваре Ришар-Ленуар. Жена заказала по телефону такси, потому что третий день подряд лил дождь: по радио говорили, что такого не случалось тридцать пять лет. Шквалы ледяной воды хлестали по лицу и рукам, облепляли тело намокшей одеждой. На лестницах, в лифтах, в конторах люди оставляли мокрые следы; настроение у всех было отвратительное.
Мегрэ с женой спустились вниз и полчаса, замерзая все сильнее, стояли на пороге в ожидании такси. Вдобавок пришлось уговаривать шофера, который не соглашался на такой короткий рейс.
— Извините, мы опоздали…
— В такие дни все опаздывают. Ничего, если мы сразу сядем за стол?
В квартире было тепло; ветер бился о ставни, и от этого становилось еще уютнее. Г-жа Пардон, как всегда удачно, приготовила говядину по-бургундски, и разговор вертелся вокруг этого сытного и в то же время изысканного блюда. Потом заговорили о том, как готовят в провинции: о рагу в горшочках, овощах по-лотарингски, рубце по-каннски, буйабесе[99].
— В сущности, большинство этих рецептов появилось в силу необходимости. Если бы в средние века были холодильники…
О чем еще они говорили? Обе женщины по обыкновению устроились в конце концов в уголке гостиной и беседовали вполголоса. Пардон повел Мегрэ в кабинет показывать редкое издание, подаренное одним из пациентов. Они сразу же сели, и г-жа Пардон принесла им кофе и кальвадос[100].
Пардон уже давно чувствовал себя усталым. Лицо его осунулось, в глазах читалась иногда покорность судьбе. Он безропотно работал по пятнадцать часов в сутки: утром у себя в кабинете, днем со своим тяжелым саквояжем посещал больных, потом возвращался домой, где его всегда ждала полная приемная.
— Будь у меня сын и захоти он стать врачом, я, наверное, попытался бы его отговорить.
Мегрэ почувствовал себя неловко. У Пардона эта фраза прозвучала совершенно неожиданно: врач страстно любил свою профессию, и представить себе, что он занимается чем-то другим, было просто немыслимо. На этот раз он был в плохом настроении, мрачен и даже объяснил, почему.
— Все идет к тому, что из нас сделают чиновников, а медицина превратится в более или менее равномерное, чисто механическое обслуживание населения.
Мегрэ, раскуривая трубку, наблюдал за ним.
— Не просто чиновников, — продолжал врач, — а плохих чиновников: мы уже не можем уделять каждому больному достаточно времени. Я порой стыжусь, выпроваживая их, почти выталкивая за двери. Я вижу их тревожный, даже умоляющий взгляд. Чувствую, что они ждут от меня другого: вопросов, слов — короче, минут, в течение которых я буду заниматься только ими. Ваше здоровье! — Он поднял стакан и скроил деланую улыбку, которая ему не шла. — Знаете, сколько пациентов я сегодня принял? Восемьдесят два. И это не исключение. А к тому же нас заставляют целыми вечерами заполнять всякие бланки. Простите, что я все это вам говорю. У вас на набережной дез Орфевр хватает своих забот.
