У мамы пунктик по поводу девушек с большими глазами. И мама Джо повернута на том, что у девушек должны быть большие глаза. И все родители лимбийцев тоже. Однажды мы во время Сборища пытались понять, почему так. Кто‐то сказал, что это, возможно, объясняется тем, что от гражданской войны жителей Южной Кореи спасли большеглазые американские солдаты. Это переросло в изучение размера глаз у генерала Макартура[12]. Потом мы стали обсуждать большие глаза персонажей японского аниме, и закончилось все спором о том, что лучше – японская манга или корейская манхва. Мы даже бросались Lego.
– Ты жениться на кореянка, – советует мама. – Так все проще.
Я прижимаю основания ладоней к глазам:
– Это вам будет проще.
Еще хочется добавить: «Да мне совершенно все равно, какой она будет национальности», но я ничего не говорю. Мы уже не раз обсуждали этот вопрос, и наши мнения по‐прежнему расходятся.
– Не только мы, – говорит мама. Она возмущена. – Всем удобнее. Корейский девушка, мы собираться с ее родители, мы говорить по‐корейски. Удобнее, лучше. Мы вместе есть корейский еда, вместе ходить в корейский церковь. Еще лучше.
– Это вам лучше.
– Нет. – Мама начинает говорить громче: – Ты понимать, когда у тебя свой ребенок. О’кей, представлять – у меня ребенок от смешанный брак. Люди спрашивать: «О, какой национальность этот ребенок?» Проблема для ребенок. Проблема для тебя! Что это за жизнь? Ты думать о ребенок.
И я думаю о ребенке. Не о своем ребенке, а о будущем ребенке Ханны и Майлза. Я много раз видел детей от смешанных браков, и эти детишки, как и все остальные, очень милые. Каким же жестоким надо быть, чтобы иметь что‐то против детей от смешанных браков!
Слушайте, да о чем я здесь вообще говорю?! Я ненавижу слово «смешанный». Всего пару поколений назад люди называли «смешанными» детей от браков французов и русских. Сейчас таких детей называют просто «белыми». Слово «смешанный» провело захват моего мозга и выбило меня из колеи.
Я сдаюсь:
– О’кей, мам.
– Не переживать, – успокаивает меня мама. – Я знаю много хороший девушка.
Я массирую себе виски. Разговор зашел в тупик, я могу сказать лишь: «О’кей, мам». И я говорю:
– О’кей, мам.
Я не люблю алгебру. Но вот сами уроки алгебры – совсем другое дело.
Алгебра начинается безбожно рано – в семь утра, еще до того, как все нормальные люди приходят в сознание. Глупо было составлять такое расписание. Наш учитель мистер Софт[13] это прекрасно понимает, поэтому на каждый урок приносит нам кофе и дюжину пончиков – по два каждому.
Мистер Софт приглушил свет. Мистер Софт включил джаз на прикольном винтажном бумбоксе. Мистер Софт – один из самых деликатных людей из всех, кого я знаю. Его полное имя – Берри Софт.
– Не хочешь чего‐нибудь особенного этим утром, Фрэнк? – мягко спрашивает мистер Софт. – Я привез свою кофемашину и с удовольствием сделаю тебе капучино.
Наши парты составлены в круг, мистер Софт сидит на стуле по‐турецки. Лицо мистера Софта подсвечено старым проектором 1969 года (реально таким старым). Мистер Софт пишет на прозрачном экране фломастерами на водной основе. Никаких тебе ноутбуков и смартфонов. Только формулы, принципы и написанные от руки задачи.
– Смотрите, что общего есть у знаменателя и числителя, – говорит мистер Софт, рисуя от руки на экране проектора. – Смотрите, что можно сократить. Хоп-хоп, этих ребят вычеркиваем, хоп, и у нас получается ответ.
– И какой же ответ? – спрашивает сидящая рядом со мной Брит Минз.
– Тринадцать пятых, – отвечает мистер Софт, – но на самом деле это уже не так важно. Важен процесс.
Брит Минз просто сияет, озаренная его мудростью.
– Процесс, – повторяет она.
Тут я замечаю, что она, сощурившись, кивает мне. Я тоже начинаю кивать, не очень хорошо понимая, зачем мы это делаем.
Как и остальным парням-упэшникам, мне Брит Минз кажется немного странной и довольно напористой, она умеет произвести впечатление, я должен это признать. Брит ходит по школьным коридорам с видом путешественника во времени, наблюдающего едва заметные изменения, вызванные минимальными сдвигами в квантовом хаосе. Порой она похожа на школьницу, приехавшую по обмену из прекрасной страны, о которой никто не знает.
Однажды после школы я стоял рядом с ней в тени дерева. Я ждал Кью, она – кого‐то, кто должен был отвезти ее домой после уроков.
– Многие человеческие сооружения – из древесины, – сказала Брит дереву. – Древесина – это дерево, то есть растение. Человеческая одежда – из хлопка, и это тоже растение. Вокруг нас всегда живая природа, хоть мы и не всегда это осознаем. Мы живем внутри растений.
– Хм, – сказал я и удивился тому, что у меня вдруг появилось необъяснимое желание ее поцеловать.
Но вернемся на урок алгебры. Кью пустил по кругу коробку с пончиками. Брит наклоняется над ней, чтобы выбрать один для себя, и оказывается так близко, что я чувствую запах шампуня от ее волос. За Брит сидят Амели Шим, Найма Гупта и Пол Олмо – всегда именно в таком порядке.
