«Какое лицо!» – думаю я. Я никогда не замечал, какие изящные у Кью черты, какие приятные линии. Я никогда не замечал его веснушки. Я вдруг понимаю, что красота его лица видна только тогда, когда долго на него смотришь. В это лицо кто‐нибудь когда‐нибудь обязательно влюбится. И я говорю об этом Кью.
– В один прекрасный день ты сделаешь счастливым какого‐нибудь мальчика.
– Я буду по тебе скучать, – отвечает Кью.
– И я тоже буду скучать, – говорю я.
Добравшись до сгоревших лесов, мы понимаем, что выехали за пределы цивилизации. Пламя гудело здесь миллион лет назад, еще тогда, когда я разбил сердце Брит.
– Ничего себе, как далеко зашел пожар! – удивляется Пол Олмо.
– Д-а-а-а, – тяну я.
Мы едем уже полтора часа, и я все еще не могу оправиться от шока.
Неожиданно у меня возникает желание выйти из машины.
– Слушай, мне надо отлить, – говорю я.
– Не торопись, – отвечает Пол. – Мы никуда не спешим.
– О’кей, – отвечаю я.
Он с грустной улыбкой начинает листать в телефоне наши фотографии. Когда я заканчиваю пи́сать и последняя капля падает на землю, меня оглушает тишина. Полная, безысходная тишина. Через некоторое время я понимаю, почему так тихо: листья сгорели, и лес теперь стоит безмолвный. Я замечаю новый знак (наверное, поставили взамен сгоревшего): «Низкая вероятность пожара».
И тем не менее есть что‐то в этом мертвом лесу, что‐то в его масштабах, в его форме, в его виде… Я чувствую это. Лес будто дышит. Это всего лишь мгновение в жизни колоссального организма. Деревья снова вырастут, и все позабудут о том, что когда‐то здесь бушевал пожар и пламя было таким высоким и горячим, что могло плавить дома.
Я стою на дороге, ведущей от моего дома. Это странное чувство. Я не должен быть здесь. Ведь дома лежит папа, держа в руке одноразовый бумажный стаканчик. Мама исполняет все его просьбы, а их с каждым днем становится все меньше и меньше. Он уже несколько дней не проверял на планшете камеры, установленные в Магазине. Это теперь не имеет значения. Многие решат, что было странно уезжать в такой момент.
Вскоре мне позвонят. Я выйду из лекционного зала, или попрошу друзей в комнате говорить тише, или замру во время тренировки. А потом помчусь домой, выжимая из машины все, чтобы сказать слова прощания. Сейчас мама с папой гордятся мной, гордятся тем, что я стою на этой дороге. Они сами отправили меня по ней. Так что я здесь не только ради себя, но и ради них. И я тоже горжусь.
«Мы о’кей, – сказал мне папа перед моим отъездом. – Хорошо тебе веселиться». Я достаю диктофон и нажимаю на кнопку «Запись». Ставлю его в изгиб толстой ветки. Гигабайты памяти стоят недорого, ее много, и устройство будет записывать еще долго, даже несмотря на то, что на нем уже есть плеск воды в озере Надежды, океанский прибой, ужин в «Старперцах», квартет samulnori и еще куча всего. Может быть, кто‐нибудь найдет мой диктофон и эти звуки его порадуют.
Я оставляю диктофон на дереве, возвращаюсь в мою верную Consta, и мы едем дальше на север.
У меня только одно имя. Фрэнк.
Раньше я думал, что у меня два имени: Фрэнк, мое кавычки-английское-кавычки имя, и Сунг Мин, мое кавычки-корейское-кавычки имя. Но теперь я говорю, что я Фрэнк Сунг Мин. И у меня на это несколько причин.
Фрэнк + Ли звучит как странная шутка. Раньше я ненавидел это совпадение, но теперь оно мне даже нравится.
Когда у человека два имени, то кажется, что он пытается находиться одновременно в двух разных местах. Кому такое надо?
Никто, даже мама, не зовет меня Сунг Мином. И папа меня так никогда не называл.
Папа протянул еще два месяца. Потом раздался тот самый телефонный звонок. «Ты приезжать домой», – сказала мама. Когда я приехал, в комнате с папой была Ханна. Она дала ему потрогать свой живот. Папа взял Майлза за обе руки и сказал: «Ты лучший в мире папа для Санни». У Майлза и Ханны родится девочка, они решили назвать ее Санни Лейн (девять букв).
Я жил в своей комнате. Ханна с Майлзом жили в ее комнате. Мама жила в комнате с папой. Мы провели вместе три дня: вместе просыпались, вместе готовили еду, вместе смотрели телевизор. Вместе скучали. Вместе наслаждались jeong. Мама пыталась предугадывать все желания Майлза и исполнять их в двойном объеме, и это означало: «Я очень стыжусь того, как мы с тобой обошлись. Нашей глупости я никогда не забуду».
В День благодарения мы ели самую простую корейскую еду навынос – жаренную по‐корейски курицу, белый рис и маринованный редис. Папе даже удалось немного поесть и удержать съеденное в себе. Было весело, но у радости был привкус горечи. Я вдруг почему‐то снова почувствовал себя маленьким.
А потом пришло время прощаться с папой. В день похорон все собрались на зеленом холме – упэшники и лимбийцы, Кью и его офигенно красивая сестра Эвон, Брит и даже Ву. Все были в черном, все не знали, куда спрятать взгляд. Все старались не пялиться на меня, маму и Ханну. Служба была на корейском, а папа Джо переводил все на прекрасный английский.
