Имельда родилась в маленьком городке на южном острове-провинции Лейте и провела почти все годы формирования личности в Таклобане, самом крупном городе острова. Даже если она происходила из не слишком успешной ветви семейства, родство все равно многое значило. Та часть ее прошлого, которая повествовала о Золушке, впоследствии была отбелена и приукрашена ею же самой; бедность и боль тех лет оказались почти забыты, хотя Имельда могла иногда вскользь упомянуть о них, если этого требовала ситуация. Жаль, что не каждый из нас способен с такой легкостью «редактировать» собственную жизнь. Ей нередко удавалось отрицать прошлое, одновременно используя его: скажем, она «никогда не жила в бедности», но вместе с тем знает о проблемах бедняков «не понаслышке». Для разных случаев — разное прошлое.
В поздние годы Имельда выстроила здесь же, в Таклобане, «святилище», якобы посвященное
Вот одна из них: Имельда — девочка на семейном пикнике на побережье, над ней нависает образ Маркоса — будущий муж ожидает судьбоносной встречи.
Остальное пространство «святилища» отведено серии «спален» и «столовых» (я беру их в кавычки потому, что ни одно из помещений не использовалось по этому назначению). Они выполняют скорее роль комнат, обставленных по моде разных регионов, и в каждой стоит по диораме, иллюстрирующей миф об Имельде: всего пятнадцать остановок.
Вернувшись в отель пообедать, я слушаю «Climb Every Mountain», по-видимому, версию Тома Джонса, закольцованную в бесконечную петлю. Целый час! Развязка за развязкой! Он поднимается на эту гору снова и снова. Иногда становится слышно, как другие посетители ресторана, давно выучившие песню, тихонько ей подпевают.
Когда на Филиппины высадились первые испанские колонисты, письменность уже была здесь известна, что бы там потом ни заявляли испанцы. Впрочем, то был язык, который, по мнению некоторых специалистов, использовался в основном как мнемонический инструмент для воспроизведения эпических сказаний. Здесь, в децентрализованной стране, сплошь состоявшей из рыбацких деревушек по берегам островов, попросту не было нужды в письменности европейского типа.
Одна из теорий появления письменности гласит, что изначально это был полезный инструмент, порожденный необходимостью осуществлять контроль. Следуя этой логике, письменность стала нужна в тот момент, когда возникла вертикаль власти, увязавшая вместе городки и деревеньки. Как только появились правители, появилась и нужда в письменности. Возникновение великих метрополий Ура и Вавилона сделало введение общей для всех письменности абсолютной необходимостью, но этот инструмент предназначался для управленцев. Правителям и их администрации требовалось вести записи и помнить имена: кто арендовал какой клочок земли, сколько зерна продал, сколько рыбы поймал, сколько детей у него в семье, сколько буйволов в стойле? И, что гораздо важнее, сколько эти люди мне должны? В таком подходе к развитию письменности основными «цивилизующими» функциями языка выступают, по-видимому, записи имен и чисел. Письменность и математика — технологии, без которых не обойтись при отслеживании движения небесных светил, учета урожаев и циклов половодья. Естественно, устная речь в итоге также оказалась переведена в символы, и понятия, бесполезные для управленцев, — строки эпических сказаний — вроде как стали «бесплатным приложением».
Эта версия поражает меня тем, что письменность — некогда инструмент социального и экономического контроля — в итоге оказалась усвоена нами как признак цивилизованности. Значит, контроль рассматривался как нечто положительное, и человек, гордо несший на себе отличительный знак агента этого контроля (умеющий читать и писать), автоматически воспринимался как вышестоящий, превосходящий, продвинутый? Мы превратили инструмент нашего притеснения в добродетель? Отлично! Мы считаем письменность чем-то настолько важным для уклада жизни, для познания мира, что почитаем ее присутствие как бесспорное благо, признак просветления. Со временем мы начали любить сковавшие нас цепи. Мы настолько свыклись с контролем, что считаем его неотъемлемой частью
