— Эй, вы! Эй! — В тоне слышалась угроза.
Все члены труппы — а их было около двенадцати — замерли на месте. Панталоне величаво выступил вперед, откинул назад голову — совсем как королевский прокурор.
— Что же это такое, черт побери? — изрек он, но было неясно, относятся ли его слова к Року, Небесам или сержанту. Затем, перейдя на крик, он снова спросил: — Что такое?
Последовало краткое совещание между всадниками, затем они рысью пустились через выгон прямо к лагерю актеров.
Андре-Луи все еще стоял у задней стенки фургона, продолжая машинально проводить расческой по спутанным волосам. Он следил за приближающимся отрядом, и ум его лихорадочно работал, готовый немедленно принять решение в зависимости от обстоятельств.
Еще не успев подъехать, сержант прорычал в нетерпении:
— Кто дал вам разрешение разбить здесь лагерь?
Вопрос отнюдь не успокоил и не ввел в заблуждение Андре-Луи. Облава на бродяг и нарушителей границы владений не имела никакого отношения к службе этих людей, и если они и занимались подобными делами, то лишь мимоходом — возможно, в надежде удержать налог в свою пользу. Вероятнее всего, отряд ехал из Рена и его настоящей задачей была охота на молодого законника, обвиняемого в призыве к мятежу. Между тем Панталоне заорал в ответ:
— Кто дал нам разрешение, спрашиваете вы? Какое такое разрешение? Это общинная земля,[273] которой могут пользоваться все.
Сержант рассмеялся неприятным смехом и пришпорил лошадь.
— Во всех огромных владениях господина де Латур д’Азира нет общинной земли в точном значении этого слова, — произнес голос над ухом Панталоне. — Это цензива,[274] и со всех, кто здесь пасет свой скот, взимаются налоги.
Панталоне повернулся и увидел рядом с собой Андре-Луи в одной рубашке, без шейного платка. На плече — полотенце, в руке — гребень.
— Пропади оно все пропадом, — выругался Панталоне, — да ведь этот маркиз де Латур д’Азир — настоящий великан-людоед!
— Я уже сообщил вам свое мнение о нем, — сказал Андре-Луи. — Что касается этих парней, лучше будет, если я займусь ими сам. У меня есть опыт в делах такого рода. — И, не дожидаясь согласия Панталоне, Андре-Луи выступил вперед, чтобы встретить приближающийся отряд. Он ясно понимал, что его может спасти только смелость.
Когда через минуту сержант остановил своего коня перед полуодетым Андре-Луи, тот расчесывал волосы, глядя снизу вверх с простодушной и обезоруживающей улыбкой.
Сержант резко окликнул его:
— Вы — предводитель этой группы бродяг?
— Да… то есть мой отец — вон там — действительно предводитель. — И он ткнул большим пальцем в сторону Панталоне, который, держась на заднем плане, уставился на них, ничего не слыша. — Что вам угодно, капитан?
— Мне угодно сказать, что вас, скорее всего, посадят в тюрьму — всю вашу компанию. — Сержант проговорил это громко и грубо, и голос его разнесся по выгону и дошел до слуха всех членов труппы, которые замерли, подавленные. Доля бродячих актеров достаточно тяжела и без тюрьмы.
— Но как же так, мой капитан? Это общинная земля — ею могут пользоваться все.
— Ничего подобного.
— А где ограждения? — спросил Андре-Луи, взмахнув рукой с гребнем, как бы показывая, что место не занято.
— Ограждения! — фыркнул сержант. — При чем тут ограждения! Это цензива. Здесь можно пастись, только уплатив ценз маркизу де Латур д’Азиру.
— Но мы же не пасемся, — изрек простодушный Андре-Луи.
— Черт вас подери, фигляр! Не пасетесь! Зато пасется ваш скот!
— Они так мало едят! — сказал Андре-Луи извиняющимся тоном и снова улыбнулся заискивающей улыбкой.
У сержанта стал еще более грозный вид.
— Не это главное. Главное то, что ваши действия могут рассматриваться как кража, а за кражу полагается тюрьма.
— Я полагаю, что теоретически вы правы, — вздохнул Андре-Луи и снова принялся расчесывать волосы, по-прежнему глядя снизу вверх в лицо сержанту. — Но мы грешили по неведению. Мы благодарны вам за предостережение. — Он переложил гребень в левую руку, а правую погрузил в карман панталон. Послышалось приглушенное звяканье монет. — Мы в отчаянии, что из-за нас вы отклонились от своего пути, и хотели бы хоть немного загладить причиненное беспокойство. Может быть, ваши люди окажут нам честь, выпив в ближайшей гостинице за здоровье господина де Латур д’Азира или кого угодно на свое усмотрение.
Тучи на челе сержанта начали рассеиваться.
— Ну ладно, — резко сказал он. — Но вы должны сняться с лагеря, ясно? — Он наклонился в седле, и Андре-Луи вложил ему в руку монету в три ливра.[275]
— Через полчаса, — сказал Андре-Луи.
— Почему через полчаса? Почему не сразу?
— О, но ведь нам нужно время, чтобы позавтракать.
Они взглянули друг на друга. Сержант перевел взгляд на большую серебряную монету в своей руке, и наконец его черты утратили суровость.
— В конце концов, — сказал он, — мы не обязаны работать на господина де Латур д’Азира. Мы — из ренской жандармерии. — Веки Андре-Луи дрогнули, выдав его. — Но не копайтесь, а то нарветесь на людей маркиза, а уж они-то не так сговорчивы. Ну ладно, приятного вам аппетита, сударь, — пожелал он на прощание.
