Они были совсем одни, так как остальные ушли в приготовленную для труппы комнату, где был накрыт стол. Андре-Луи внезапно остро ощутил очарование ее женственности, а поскольку, основательно изучив Мужчину, он ровным счетом ничего не смыслил в Женщине, то ему и в голову не пришло, что это сама Климена воздействует на него, тонко и неуловимо.
— Что же это за вознаграждение? — спросила она его с самым невинным видом.
— Пятнадцать ливров в месяц, — отрывисто ответил он, с трудом удержавшись на самом краю пропасти.
С минуту она озадаченно смотрела на него, совершенно сбитая с толку, затем пришла в себя.
— А в придачу к пятнадцати ливрам — полный пансион, — сказала она. — Не забудьте и его принять в расчет. Мне кажется, про пансион вы совсем забыли, и ваш обед остынет. Пойдемте!
— Вы еще не обедали? — воскликнул он, и ей послышалась взволнованная нотка в его голосе.
— Не обедала, — ответила она через плечо. — Я ждала.
— Чего? — спросил он с надеждой, простодушно подставив себя под удар.
— Вот дурень! Ну ясное дело — мне же надо было переодеться, — грубо ответила она. Заманив его в ловушку, она не могла отказать себе в удовольствии ударить. Но он был из тех, кто отвечает ударом на удар.
— Хорошие манеры вы оставили наверху вместе с нарядом светской дамы. Понятно.
Она густо покраснела.
— Вы дерзки, — ответила она запинаясь.
— Мне часто говорят об этом, но я не верю. — Андре-Луи распахнул перед Клименой дверь и, отвесив весьма изысканный поклон, который произвел на нее сильное впечатление (хотя он был просто скопирован у Флери[307] из «Комеди Франсез», где Андре-Луи часто бывал в дни учебы в коллеже Святого Людовика), жестом пригласил ее войти. — После вас, мадемуазель. — Для большей выразительности он умышленно разделил последнее слово на две части.
— Благодарю вас, сударь, — ответила она ледяным тоном, в котором слышалась насмешка — правда, едва заметная, ибо молодой человек был просто очарователен. Ни разу за весь обед она не обратилась к Андре-Луи, зато, вопреки обыкновению, уделила все свое внимание издыхавшему по ней Леандру. Бедняга так плохо играл ее возлюбленного на сцене, поскольку страстно мечтал сыграть эту роль в жизни.
Не обращая внимания на поведение Климены, Андре-Луи с большим аппетитом поглощал селедку с черным хлебом. Трапеза была скудная, как у всех бедняков в ту голодную зиму. Поскольку он связал свою судьбу с труппой, дела которой были далеки от процветания, ему следовало философски относиться к неизбежным невзгодам.
— У вас есть имя? — спросил его Бине, когда в беседе за столом возникла пауза.
— Думаю, что есть, — ответил Андре-Луи. — Я полагаю, это имя — Parvissimus.
— Parvissimus? — переспросил Бине. — Это фамилия?
— В труппе, где только руководитель пользуется привилегией иметь фамилию, ее не пристало иметь последнему члену. Итак, самое подходящее для меня имя — Parvissimus, или Самый Последний.
Шутка позабавила Бине. Она была остроумна и говорила о живом воображении. Определенно, им надо вместе заняться сценариями.
— Я бы предпочел это плотницким работам, — произнес Андре-Луи.
Однако в тот день ему снова пришлось трудиться в поте лица до четырех часов. Наконец тиран Бине заявил, что удовлетворен сделанным, и вместе с Андре-Луи занялся освещением, используя для этого сальные свечи и лампы, наполненные рыбьим жиром.
В пять часов раздались три удара, поднялся занавес и начался спектакль «Бессердечный отец».
Среди обязанностей, унаследованных Андре-Луи от исчезнувшего Фелисьена, были и обязанности билетера. Одетый в костюм Полишинеля, с картонным носом, он впускал публику. Это переодевание устраивало и его, и господина Бине, который, на всякий случай припрятав платье Андре-Луи, теперь был спокоен, что новичок не удерет с выручкой от сборов. Что до Андре-Луи, то он, не питая иллюзий относительно истинной цели Панталоне, охотно согласился переодеться, ибо таким образом был гарантирован от того, что его узнает какой-нибудь знакомый, случайно оказавшийся в Гишене.
Представление оставило немногочисленную публику совершенно равнодушной. На скамейках, поставленных в передней части зала, перед сценой, разместилось двадцать семь человек. Билеты на одиннадцать мест стоили по двадцать су,[308] остальные шестнадцать были по двенадцать су. За скамейками стояло еще около тридцати зрителей — эти места были по шесть су. Итак, сборы составили примерно два луидора десять ливров и два су. Заплатив за наем помещения рынка и освещение, а также расплатившись в гостинице по счету, господин Бине располагал бы не особенно крупной суммой, а надо было еще раздать жалованье актерам. Ничего удивительного, что добродушия господина Бине несколько поубавилось в тот вечер.
— Ну, что вы думаете о спектакле? — спросил он Андре-Луи, когда они возвращались в гостиницу после представления.
— Я допускаю возможность, что он мог быть хуже, но исключаю такую вероятность, — ответил тот.
В полном изумлении господин Бине замедлил шаг и, повернувшись, взглянул на своего спутника.
— Гм! — хмыкнул он. — Тысяча чертей! Однако вы откровенны.
