— Тогда я пришел вовремя. Вам известно о моих республиканских добродетелях, и поскольку вы их разделяете, то, несомненно, дадите ему единственно верный совет — согласиться на сотрудничество с нами в том небольшом предприятии, которое мы с де Бацем имеем в виду.
Андре-Луи закончил. Он откинулся в кресле и стал ждать ответа. Эмманюэль беспокойно заерзал в своем кресле и перевел взгляд с посетителя на Юния, внешне сохранявшего полное спокойствие на протяжении всей речи Моро. Теперь старший брат наконец позволил себе высказаться:
— Это будет зависеть от характера вашего предприятия, дорогой гражданин Моро. Наш долг перед…
Андре-Луи, протестующе подняв руку, перебил его:
— Мой дорогой Фрей! Неужели я могу предложить нечто такое, что вам пришлось бы отвергнуть? Разве можно вменять такое в вину мне, чей патриотизм, осмелюсь заметить, не уступает вашему и, если тут уместно какое-то сравнение, основан на более значительных свершениях? — Он не дал финансисту времени на ответ и тут же продолжил: — Мы с вами в одинаковом положении, нами движут одни и те же чувства, у нас общие идеалы, самые чистые и возвышенные. Вы должны, подобно мне, понимать, что, объединившись, мы можем оказать друг другу неоценимую помощь. — Андре-Луи на мгновение умолк и вкрадчиво добавил: — Это ведь про нас сказано: «Вместе стоим, порознь — падаем».
Ловко завуалированная угроза не осталась незамеченной. Юний принужденно рассмеялся.
— Истинно так, гражданин Моро, истинно так! Вы хотите дать мне понять, что сотрудничество с вами полезно, а противостояние опасно?
Андре-Луи улыбнулся.
— Случается, что я натягиваю струны в обоих направлениях.
— Одним словом, вы мне угрожаете.
— Угрожаю? Помилуйте, гражданин Фрей! Что такое вы говорите!
— Не лучше ли высказаться откровенно? — сурово спросил Юний.
Эмманюэль стушевался и окончательно превратился в робкого наблюдателя.
— Именно это я и пытался сделать. Есть люди, владеющие искусством быть откровенными, не используя без необходимости резких выражений.
— Вы, похоже, настоящий знаток этого искусства, гражданин Моро.
— И не только этого, — серьезно заметил Андре-Луи. Он допил вино, стряхнул с шейного платка несколько крошек от печенья и встал. — Безмерно рад был встретить столь полное понимание с вашей стороны.
Гражданин Юний тоже встал, и брат последовал его примеру.
— Вы не дали себе труда выслушать мой ответ, — сказал старший Фрей.
— Ваш ответ? На что? Я не задавал вопросов, я всего лишь обрисовал положение дел.
— И вы даже не полюбопытствуете, как я стану действовать, учитывая это положение?
— Целиком полагаюсь на ваше благоразумие, — любезно ответил Андре-Луи и, пространно выразив удовольствие по поводу знакомства с двумя столь образцовыми патриотами, откланялся.
— Что за наглый субъект, — сказал Юний Эмманюэлю, когда Моро ушел.
— В наше время наглыми осмеливаются быть только те, кому не грозит опасность, — отозвался младший брат. — А те, кому не грозит опасность, сами всегда опасны. Полагаю, нам следует держаться с гражданином Моро настороже. Что ты будешь делать, Юний?
— В самом деле — что? — задумчиво произнес Юний.
Андре-Луи с легким сердцем продолжал готовить крушение видных республиканцев, которое должно было повлечь за собой крушение самой Республики и реставрацию дома Бурбонов. Но от его безоблачного настроения не осталось бы и следа, если бы он знал, какие события, приближающие крушение его собственных надежд, происходят в это время в Хамме.
Как мы помним, граф Прованский пришел к убеждению, что его долг — утешать мадемуазель де Керкадью, делая все возможное, чтобы она пережила утрату жениха, погибшего на службе его высочеству. Помним мы и о дальновидном, бдительном графе д’Антреге, который помог Месье утвердиться в этом решении.
Итак, Месье посвятил себя исполнению этого благородного долга, причем усердие его возрастало тем более, чем меньшая в нем была необходимость.
Когда первое потрясение Алины прошло, сменившись осознанием утраты, мадемуазель де Керкадью взяла себя в руки и со всем мужеством, на которое была способна, вернулась к повседневным заботам. О незаживающей душевной ране говорила только печаль, лишь прибавлявшая девушке очарования и все сильнее воспламенявшая тайные чувства регента. Его визиты в дом де Керкадью вскоре превратились в каждодневный обычай. Что ни день, его высочество бежал от трудов переписки ради удовольствия встречи с мадемуазель. Он все чаще перекладывал свои дела на д’Аваре и д’Антрега и в конце концов оставил за собой единственную обязанность — выступать арбитром в постоянных разногласиях ближайших советников. В погожие дни жители Хамма регулярно встречали дородного, величаво ступавшего регента Франции и хрупкую золотоволосую мадемуазель де Керкадью, которые прогуливались вдвоем, словно какая-нибудь парочка бюргеров.
