Дадал отошел от мавра. Девушку потащили за ним. Она упорно вырывалась, осыпая стражу жаркой испанской бранью. Одному корсару она вцепилась ногтями в руку, другому свирепо плюнула в лицо. Розамунда наблюдала эту сцену. Ее охватил ужас и от участи, ожидавшей несчастную, и от недостойной ярости, с которой та тщетно пыталась воспротивиться своей судьбе. Но на одного левантийского турка поведение молодой испанки произвело совершенно иное впечатление. Приземистый и коренастый, он поднялся со ступеней водоема.
— За удовольствие укротить эту дикую кошку я заплачу шестьдесят филипиков, — сказал он.
Но Абрахам не собирался отступать. Он предложил семьдесят, турок поднял цену до восьмидесяти. Абрахам накинул еще десять, и наступила пауза.
Дадал раззадоривал турка:
— Неужели ты отступишь перед каким-то израильтянином? Неужели эту деву придется отдать извратителю Завета, обреченному геенне, тому, чьи соплеменники не пожертвуют ближнему и финиковой косточки? Не позор ли это для правоверного?
Подзадоренный дадалом турок с явной неохотой прибавил еще пять филипиков. Однако еврей, нисколько не смутясь — он был торговцем, и ему десятки раз на дню приходилось выслушивать нечто подобное, — вытащил из-за пояса кошелек.
— Здесь сто филипиков, — заявил он. — Это слишком много, но я плачу.
Не дожидаясь, когда благочестивый дадал вновь примется искушать его, турок махнул рукой и сел.
— Я уступаю ему удовольствие купить ее, — твердо сказал он.
— Итак, она твоя, о Абрахам, за сто филипиков.
Израильтянин отдал кошелек помощникам дадала и шагнул к девушке. Она по-прежнему безуспешно пыталась вырваться, но корсары с силой толкнули ее к старику, и тот на мгновение обхватил ее стан руками.
— Ты дорого обошлась мне, дочь Испании, — прошипел он, — но я не сетую. Пойдем.
И он попытался увести ее.
Но испанка со свирепостью тигрицы впилась ногтями в его лицо. Вскрикнув от боли, старик выпустил ее. В ту же секунду она молниеносно выхватила из-за пояса еврея кинжал.
— Valga de Dios![637] — воскликнула она и, прежде чем ее успели остановить, вонзила лезвие в свою прекрасную грудь и, задыхаясь, упала к ногам Абрахама. Тело ее сотрясли предсмертные конвульсии.
Абрахам с яростью и смятением смотрел на умирающую. Весь базар замер в благоговейном молчании.
Розамунда встала, ее бледное лицо порозовело, в глазах зажегся слабый огонек. Бог указал ей путь, и, когда наступит ее черед, Бог даст ей и средство. Она вдруг почувствовала прилив силы и мужества. Смерть — простой и быстрый конец, открытая дверь, за которой она избавится от позора. Розамунда знала, что Господь в милосердии своем простит самоубийство, совершенное при таких обстоятельствах.
После короткого оцепенения Абрахам пришел наконец в себя.
— Она мертва, — прогнусавил он. — Меня обманули. Верни мне мое золото.
— Разве мы должны возвращать плату за каждого умершего невольника? — спросил дадал.
— Но ее еще не передали мне! — бушевал еврей. — Мои руки не успели коснуться ее!
— Ты лжешь, собачий сын, — последовал бесстрастный ответ. — Она была твоя. Я объявил об этом. И раз она принадлежит тебе, убери ее отсюда.
Лицо еврея побагровело.
— Что? — Он задыхался. — Мне придется потерять сто филипиков?
— Что записано, то записано, — ответил дадал.
Глаза Абрахама налились кровью, на губах выступила пена.
— Нигде не записано, что…
— Успокойся, — заметил дадал. — Ничего бы не случилось, не будь это предначертано в Книге судеб.
В толпе поднялся ропот.
— Верни мои сто филипиков, — не унимался еврей.
Глухой гул толпы тем временем перешел в рев.
— Ты слышишь? — спросил дадал. — Да простит тебя Аллах за то, что ты нарушаешь мир на базаре. Ступай отсюда, пока с тобой не случилось несчастья.
— Убирайся! Убирайся! — ревела толпа.
Несколько человек угрожающе приблизились к несчастному Абрахаму:
— Вон отсюда, извратитель Завета! Мразь! Собака! Прочь!
Весь базар пришел в волнение. Абрахама окружили злобные лица, к нему с угрозой тянулись кулаки, и наконец страх заставил его забыть о деньгах.
— Я ухожу, ухожу, — в испуге пробормотал он и поспешил к выходу.
Но дадал вернул его.
— Забери свое имущество, — приказал он, указывая на труп.
Вынужденный проглотить новое издевательство, Абрахам позвал своих невольников и велел унести безжизненное тело, за которое он заплатил кругленькую сумму в звонкой монете. И все же у ворот он остановился.
— Я пожалуюсь паше, — пригрозил он. — Асад ад-Дин справедлив и заставит вернуть мне деньги.
— Конечно, — ответил дадал, — но не раньше, чем ты сумеешь оживить покойницу.
И он повернулся к толстяку Аюбу, который дергал его за рукав. Чтобы лучше расслышать шепот подручного Фензиле, дадал наклонил голову. Затем, повинуясь ему, приказал привести Розамунду.
