— Боюсь, что он погиб, — сказал психооператор глухо. — Я слишком перегрузил его в последние минуты. Еще две телепатки потеряли сознание.
Наше большое орудие выстрелило — мы отсчитали десять секунд и двинулись дальше, набирая скорость. «Бенисон» ударил по стене дворца с такой силой, что я думал — дворец сплющен от удара. Стена выдержала. Водитель выпустил гидравлические ноги, и нос крейсера стал медленно задираться. Крейсер встал почти вертикально, и мне показалось, что он вот-вот опрокинется; но тут стена поддалась, и мы вывалились через пролом в следующий двор.
Наше орудие заговорило вновь — оно стреляло в упор по внутреннему дворцу. Я подождал, пока последний из крейсеров войдет во внутренний двор, и затем приказал:
— Транспорты с десантом, вперед.
После этого я связался с Пеннойером и сообщил ему, что Хаксли ранен и командование переходит к нему.
Для меня бой кончился. Он шел еще вокруг меня, но я не принимал в нем участия — я, который всего несколько минут назад узурпировал верховное командование.
Я закурил сигарету и подумал, что же мне теперь с собой делать? Глубоко затянувшись, я вылез через контрольный люк в орудийную башню и выглянул в бойницу. Дым рассеивался. Я увидел, как откинулись борта транспорта «Лестница Иакова» и солдаты, держа оружие наготове, посыпались во все стороны, разбегаясь в укрытия. Их встретил редкий неорганизованный огонь. «Лестница Иакова» уступил место «Ковчегу».
Командир десанта на «Ковчеге» имел приказ захватить Пророка живым. Я выскочил из башни, спустился в машинное отделение и отыскал запасной люк. Откинув крышку, я вывалился на землю и бросился за десантниками.
Мы вместе ворвались во внутренние покои.
Бой кончался. Мы почти не встречали сопротивления. Мы спускались с этажа на этаж все глубже под землю и наконец нашли бомбоубежище Пророка. Дверь распахнута настежь, и Пророк находился там, где мы его искали.
Но мы его не арестовали. Девственницы добрались до него раньше, и он уже не был властительным и грозным. От него осталось ровно столько, чтобы можно было его опознать.
— Хотите ли вы что-нибудь сказать, прежде чем вам будет объявлен приговор? — Кроткие глаза Главного Судьи изучали лицо обвиняемого. В ответ на его вопрос последовало угрюмое молчание. — Ну что ж, жюри установило, что вы нарушили один из основных принципов, занесенных в Завет, и что этим поступком вы причинили вред другому свободному гражданину. По мнению жюри и суда, вы сделали это умышленно и заранее знали о возможности причинения вреда свободному гражданину. Поэтому вы приговариваетесь к выбору Альтернативы.
Опытный наблюдатель мог бы заметить легкий испуг, мелькнувший на той маске безразличия, с которой молодой человек предстал перед судом. Страх был неразумным: принимая во внимание его преступление, приговор был неизбежен — но разумные люди не приемлют такой приговор.
Подождав соответствующее время, Судья повернулся к бейлифу:
— Уведите его.
Заключенный внезапно поднялся, опрокинув стул. Он окинул горящим взглядом собравшуюся публику и быстро заговорил.
— Подождите! — воскликнул он. — Я хочу вам кое-что сказать!
Несмотря на грубую манеру поведения, в нем было некое благородное достоинство дикого зверя, загнанного в угол Он взирал на окружавших так, словно они были собаками, готовыми накинуться на него.
— Ну? — требовательно спросил он. — Ну? Могу я говорить или нет? Было бы самой злой шуткой во всей этой комедии, если бы осужденный не смог наконец высказать свое мнение.
— Вы можете говорить, — сказал Главный Судья тем же самым неторопливым голосом, каким он объявил приговор, — Дэвид Мак-Киннон, сколько желаете и любым образом, каким вы желаете. В свободе речи нет никаких ограничений даже для тех, кто нарушил Завет. Пожалуйста, говорите, магнитофон включен.
Мак-Киннон с отвращением взглянул на микрофон, стоявший перед ним. Сознание того, что любое слово, сказанное им, будет записано и проанализировано, парализовало его.
— Я не просил делать записи, — проворчал он.
— Но они должны быть у нас, — терпеливо ответил Судья, — для того чтобы другие могли определить, поступили ли мы с вами справедливо или нет. Окажите нам любезность, пожалуйста.
— А… ну что ж, ладно! — Он неохотно уступил этому требованию и заговорил в микрофон: — Мое выступление вообще не имеет никакого смысла, но как бы то ни было, я буду говорить, а вы будете слушать. Вы рассуждаете о своем драгоценном Завете, как если бы он был чем-то святым. Я не согласен с ним и не приемлю его. Вы ведете себя так, будто он вам с неба послан. Мои предки сражались во Второй Революции, но они сражались за то, чтобы уничтожить суеверия, а не за то, чтобы тщеславные дураки могли создавать новые.
