Уильям Биби, который, очистив палубу от людей, сам отвинчивал болт, мог лишний раз поразмыслить об ужасающих давлениях на больших глубинах. Он не раз видел раздавленные бутылки и сплющенные железные банки, но теперь получил новое наглядное представление о той опасности, которая подстерегает исследователей океана. У него не осталось никаких сомнений, что, окажись он и его спутник на этот раз внутри батисферы, их раздавило бы в бесформенную массу в ледяной черноте глубин.
И все же рисковать стоило! Ведь им предстояло стать первыми на планете людьми, перед которыми, возможно, откроется то, что не видел еще никто из смертных. Биби принадлежал к ученым, считавшим познание океанских глубин одной из главных целей науки на ближайшие десятилетия.
Думал ли он при этом о рекордах? Вероятно. Но не только о них. Он мог бы поставить точку в 1930 году, спустившись на небывалую для своего времени глубину: 435 метров. А он продолжал и продолжал погружения, причем вовсе не стараясь каждый раз обязательно увеличивать длину разматываемого спускного троса.
Лето 1934 года застало Биби и Бартона в гавани на Бермудских островах. Тут же стояла старая морская баржа «Реди» в окружении ржавевшей на приколе шхуны и буксирного судна, которое обычно использовали для ловли специальными сетями обитателей глубин.
Батисфера находилась на борту «Реди»: голубой шар высотой в человеческий рост. На огромном барабане паровой лебедки лежали ровные мотки троса, казавшегося тонким и ненадежным.
Но вот трос, закрепленный как на «ухе» для подвешивания колокола, натянулся, шар повис на стреле мачты, а затем начал медленно погружаться в волны. Рядом с тросом скользил в воду похожий на блестящую черную змею телефонный и электрический кабель.
Это был пробный пуск перед новыми погружениями. Испытание прошло отлично. Теперь предстояло выжать из старой батисферы все, на что она способна.
Позднее Биби спрашивали о его переживаниях перед спуском, которому было суждено остаться в истории изучения океана.
— Я чувствовал, что безгранично мало знаю о жизни глубин, — сказал он.
А ведь к этому времени за его плечами было два десятка подводных экспедиций.
…Двое поочередно вползли в узкое отверстие «Века прогресса». Примостились у иллюминаторов, свернувшись калачиком: никаких сидений не было, для них не оставалось места. Биби надел наушники, закрепил у подбородка похожую на рожок для глухих переговорную трубку. Люк закрыли. Раздались оглушительные удары, от которых гудела голова: там, снаружи, для надежности затягивали гайки ударами тяжелого молота по гаечному ключу.
Одной из наиболее неприятных своих обязанностей Биби считал почти непрерывную «болтовню». Он не должен был молчать более пяти секунд подряд: для его помощников, оставшихся на барже, длительное молчание воспринималось как сигнал тревоги, когда следовало немедленно готовиться к подъему батисферы.
Биби в часы спуска как бы уподоблялся кочевнику степей, затягивающему в пути бесконечную песню обо всем, что он видит: вот летит орел, вот сел на холм, вот полетел дальше… Однако то, что видел Биби и о чем он рассказывал сидевшей у другого конца телефонного кабеля стенографистке, вызывало чувство удивления, а порой и недоверия.
Из солнечного желто-золотого мира батисфера погрузилась сначала в зеленый. Стайки рыб проносились мимо иллюминаторов. На глубине двухсот метров как бы закрылась дверь за всем, что привычно жителю Земли. Батисферу окружал холодный черновато-синий мрак.
— Еще глубже глаз не улавливает, а ум отказывается словами определять цвета, — говорил Биби в трубку телефона. — Солнце побеждено, краски изгнаны до тех пор, пока человеческое существо не проникнет сюда и не пронзит желтым электрическим лучом пространство, которое оставалось бесконечно черным биллионы лет.
Прожектор включался с перерывом: хотя от стенок батисферы веяло мертвящим холодом, жар ламп быстро нагревал крохотное пространство, где скрючившиеся люди начинали задыхаться, несмотря на работу вентилятора и действие кислородных баллонов.
Свет прожектора был слишком слабым для существовавших тогда кинокамер и фотоаппаратов; пленка, практически пригодная для цветного фотографирования, еще не выпускалась. Поэтому хотя Отис Бартон, взявший на себя обязанности фотографа экспедиции, и пытался запечатлеть чудеса подводного мира, это больше удавалось Биби. Но какого напряжения требовали его «словесные портреты»!
Глубина 360 метров. В луче электрического света какие-то удлиненные тела, возможно, угри. Потом возле иллюминатора закачалась медуза. Биби не успел заметить, откуда взялась большая рыба, сразу поразившая его. Словно подвешенная на чем-то, она, чуть шевеля плавниками, стояла наполовину во тьме, наполовину освещенная прожектором.
Ученый сразу понял, что это нечто совершенно неизвестное: уж в рыбах-то Биби разбирался великолепно! Он потянулся за Бартоном, приглашая его в свидетели, и едва заставил себя промычать что-то в телефон, откуда обеспокоенный голос стенографистки спрашивал о причинах чуть затянувшейся паузы.
Вот как описал Биби свое состояние:
