Веселая наука полностью

Где нужна жестокость. Тот, кто обладает величием, немилосердно жесток по отношению к своим добродетелям и прочим мелочам.

Великая цель. Тот, кто имеет великую цель, оказывается сильнее самой справедливости, не говоря уже о совершаемых им поступках и судьях.

Как стать героем? Идти навстречу величайшему страданию и величайшей надежде.

Во что ты веришь? В то, что нужно снова определить вес всех вещей.

Что говорит твоя совесть? «Стань тем, кто ты есть».

В чем скрыта для тебя величайшая опасность? В сострадании.

Что ты любишь в других? Мои надежды.

Кого ты называешь плохим? Того, кто вечно хочет стыдить других.

Что ты считаешь высшим проявлением человечности? Не заставлять краснеть других.

В чем тайный смысл достигнутой свободы? Перестать стыдиться самого себя.

На Новый год. Я жив еще, еще я мыслю; я должен жить еще, ибо я должен еще мыслить. Sum, ergo cogito: cogito ergo sum[29]. В такой день, как сегодня, каждый может высказать свое заветное желание и поделиться своими самыми сокровенными мыслями; позволю же и я себе сказать, чего же я хочу от самого себя и какая мысль первой посетила меня в этом году, затронув струны моего сердца, – какая мысль станет основой, залогом и блаженством всей моей будущей жизни! Я все больше хочу научиться смотреть на вещи так, чтобы все неизбежное в них виделось мне прекрасным: тогда я стану одним из тех, кто делает вещи прекрасными. Amor fati: пусть станет это отныне моей любовью! Я не стану бороться с уродством. Я не стану никого обвинять, я не стану даже обвинять обвинителей. Я просто отвернусь, чтобы ничего не видеть, – пусть это будет моим единственным отрицанием! Иными словами: я хочу когда-нибудь, хотя бы раз в жизни, стать тем, кто все принимает и на все говорит – «Да!».

Собственное Провидение. Есть в жизни определенная высота, достигнув которой, мы, несмотря на все радения разума и доброту, отвоеванные нами у пленительного хаоса бытия, – мы, со всеми нашими свободами, – оказываемся снова перед лицом величайшей опасности – перед духовной несвободой, сулящей тяжелые испытания. И только тогда нас как будто бы осеняет и мы не можем избавиться от навязчивой мысли, неотступно преследующей нас, – это мысль о собственном предчувствии, имеющая на своей стороне лучшего защитника – очевидность, и это теперь, когда мы только что осознали, что все те вещи, которые нас волнуют, приносят нам только благо. И кажется, сама жизнь стремится только к одному – ежедневно и ежечасно подтверждать снова и снова верность этого вывода; и неважно, о чем идет речь – о хорошей или плохой погоде, об утрате друга, о болезни, клевете, затерявшемся письме, о вывихе, о мелких покупках, о контрдоводах, об открытой книге, о снах, о лжи, – все это немедленно оказывается – или в очень скором времени – тем, «чего не могло не быть», – поистине весьма глубокомысленный и небесполезный вывод – особенно для нас! Есть ли более искусительный соблазн, чем разувериться в кумирах Эпикура, в этих беззаботных, неведомых богах, и отдать предпочтение тому божеству, которое окружит нас своей мелочной заботой, и будет знать доподлинно каждый волосок на нашей голове, и будет угождать нам, потакать всем нашим вздорным причудам и капризам, не испытывая при этом ни малейшего отвращения? Ну, будет, будет, оставим все как есть! Не станем тревожить богов и гениев угодливости, удовлетворимся допущением, что наша собственная теоретическая и практическая ловкость в истолковании и толковании событий достигла ныне невиданных высот. И мы, конечно, не станем особо заноситься и все приписывать необычайным способностям нашей прыткой мудрости, когда с изумлением услышим те чудесные, мелодичные звуки, которые польются, едва только невидимая рука коснется нашего инструмента, – слишком уж благозвучны эти звуки, чтобы мы отважились приписать их себе. На самом же деле с нами постоянно кто-то играет – наш милый друг случай: он всякий раз водит нашей рукой, и самому мудрейшему Провидению не под силу было бы сочинить такую чудесную музыку, как это удалось нашей непутевой, глупой руке.