— Уж вы так славно поете, певунья моя, — льстиво сказал я. — Прямо исключительно с душой поете. Прямо, как Каруза!
— Правда?! Неужели это правда!? — куколка забила в ладоши. — Недаром мне многие говорили, что я вылитая эстрадная певица Лариса Мондрус.
— Успокойтесь! Мондрус давно уехала в Израиль, радость моя. Она там нынче работает в ночных кабаках, о чем мы можем прочесть в газете «Известия». А вы поете, как Каруза, любовь моя. Вам сходу надо на большую сцену.
— А разве вы не поможете мне туда попасть? Разве вы меня теперь туда не устроите?
— Нет, ангел. На сегодняшний день у меня нету связей с большой сценой. На сегодняшний день у меня совершенно нету связей с ней.
— Но ведь вы — антрепренер, — не сдавалась певунья. — Ведь вы, антрепренеры, все можете, если, конечно, захочете.
И она кокетливо повела выщипанной бровью, а я ей сказал, опустив голову:
— К сожалению, я всего лишь скромный товаровед магазина № 15. Могу вас туда устроить сторожихой с последующим обучением на курсах продавцов продовольственных товаров. За все время обучения выплачивается стипендия до сорока рублей в месяц.
Певунья залилась слезами.
— Ах, не надо! Ах, продавщица продовольственных товаров я и сейчас есть! Ах, когда же придет этот… как его антрепренер?! Придет и введет меня в мир искусства!
И она всхлипывала, а я стоял под окошком и бормотал:
— Ждите, ждите! Пойте, пойте!
И она твердила сквозь слезы:
— Жду, жду! Пою, пою!
И соловей, глядя острым глазом, чирикал:
— Жьду, жьди! Пьой, пьой!
И не соловей, а воробей — вот он кто оказался при ближайшем рассмотрении. Я пустил в него за это мелким камнем, но не попал и отправился восвояси.
Напоследок я послал певунье воздушный поцелуй, а она мне не ответила, скотина. Ах, стало быть не мне, не мне обещал райскую жизнь и вечное блаженство ее чудный пресветлый голосок.
А еще я тебе скажу, дорогой Сашок, что в нашем дорогом героическом многоквартирном доме, откуда ты маханул с распределения, как фрайер, а я остался, как якобы герой, то там в этом доме живет громадное множество хороших людей, которых вовсе нет нужды перечислять поименно, пофамильно, согласно профессиям. Потому что ты их во-первых всех как облупленных знаешь, а во-вторых потому, что ты открой любую газету, и там они все уже есть под рубрикой «простые люди», то есть, прости, «простые труженики». Кто варит сталь, кто варит борщ, кто тачает сапоги, а некоторые даже, как твой покорный слуга, укрепляют завоевания научно-технической революции и двигаются вглубь до самого крайнего бесконечного предела, сидя за письменным столом своей шлакоблочной конторы (построили нам, таки, новое здание).
Потому что да я ж и сам хват! Достиг, как ты знаешь, громадных успехов. И не важно, каких! Всем доволен, все имею, с той женой развелся, а вот только нету у меня телефона, как будто телефон уж это такая нематериалистическая вещь, чистый продукт идеализма и экзистенциализма, что уж никак его невозможно ухватить за провод чистой рукой, как ни пытайся и к кому ни ходи.
Вот и почему — ты понимаешь, Сашок, — тут настает вечер, а электрического света нету, вот почему я и злюсь, бегая по своим богатым (от слова Бог) комнатам в темноте и безвестности. Так-то бы ПО УМУ позвонить куда надо да кого-нибудь налаять. Глядишь, и засияет освещение. А тут — томись, и, как поется в народной песне, — ни помыться, ни сварить! На календаре числа не видно, на часах — часов. Да куда ж это годится, Сашок?!
В величайшем р-раздражении я выскочил на темную лестницу и аукнулся с какой-то прошмыгивающей мимо меня фигурой, пришедшей в наш светлый мир из Гоголя.
— Здравствуйте-здравствуйте, — ответила фигура-харя, оказавшаяся, как ты сам понимаешь, женой хорошо тебе известного Макара Сироныча.
— Ох, и не узнал я вас, Фекла Евлампьевна, богатой вам быть, — сказал я.
Дамочка захихикала, но я ей тут же и говорю:
— Насколько я информирован, дорогая, у вас ведь проведен телефон. Так скажите вы, прелесть, Макар Сироныч еще не звонил насчет света?
Как-то ее это телефонное напоминание насторожило.
— А чего раззванивать-то, — сурово отвечает мне она. — Чинят — значит починят. Дня им не хватило, оболтусам.
А я-то тут и сообразил, что не далее, как третьего дня я, находясь в веселом состоянии духа, кричал, что существуют еще у нас отдельные граждане, которые под себя гребут, и что они себе проводят вне очереди телефоны.
Ладно. Я тогда, Сашок, вышел на улицу и замер.
Потому что, понимаешь, Сашок, больно было глазу. Ибо, дорогой, близ нашего многоквартирного дома простые рабочие люди, сибирские парни, развели громаднейший костер и что-то там такое чинили и копали, похожие на статуи, эти простые обветеренные рабочие суровые парни в простых брезентовых робах и того же материала рукавицах.
