– Да, – отвечает старик. – Только русский человек неправильно дисциплину понимает.
– То есть, говорю, как же неправильно, если такой порядок?
– А так…
И не успел тут старик слов договорить, как встает вдруг мужичок со своего места.
– Вы, говорит, про что разговариваете? Я, говорит, этого слова «дисциплина» слышать не могу…
– А что? – спрашиваем.
– Вы, говорит, про Ваську Чеснокова слышали? Черный такой мужик?
– Нет, говорим.
– Ну так, говорит, это его и убили по дисциплине этой.
– Да ну? – спрашиваю.
– Да, говорит, ей-богу. В Германскую войну. На фронте… Пригнали нас в окопы, а мы ни уха ни рыла в военном деле… А тут Лешку Коновалова… Вы Лешки не знали ли?
– Нет.
– Ну, так вот. Лешку Коновалова часовым поставили. А начальник строгий был. Начальник подошел к Лешке, харей его повернул к противнику и говорит:
– Вот, говорит, за бугром противник. Ежели кто из-за бугра покажется – лепи туда пулей.
А случилось, что за бугор Васька Чесноков пошел. Там он картошку рыл. Трава высокая – немцу не видно. Возвращается.
А часовой Лешка видит, что фигура из-за бугра прет, ружье вскинул. Только смотрит: знакомая фигура – Васька Чесноков.
– Эу! – закричал Лешка. – Васька, ты?
Тот руками машет. Я, дескать. Заплакал Лешка, выстрелил…
– Ну и что же? – спросил я.
– Ну и убил…
Мужичок отрезал кусок хлеба и принялся снова жевать. Старичок засмеялся.
– Вот, говорит, не угодно ли!
Я говорю:
– Это не доказательство. Это глупость. Вот вы, говорю, хотели что-то рассказать.
– Да, говорит, хотел, да некогда. Сходить мне сейчас.
Взял он корзинку и на площадку вышел.
Поезд, конечно, остановился. А я стал в окно смотреть.
И вижу: выходит на платформу дежурный. Красивый такой мужчина, в галифе.
Вышел он, прутиком по сапогу хлопает, усишки подвивает. На дам косится.
Прислонился к забору.
– Эй, – кричит. – Игнат!
Подходит к нему сторож.
– Игнат, – говорит дежурный, – принеси-ка, брат, папиросы. На столе у меня лежат.
Игнат бросился в вокзал.
«Дисциплина, – подумал я. – А пожалуй, что старик и прав: неправильно многие дисциплину понимают»… Поезд наш пошел дальше. Больше мне ни с кем поговорить не пришлось.
