Кислород перестает усваиваться пораженными участками кожи, а сама она, по ощущениям, отмирает, расползается, оголяя нервы, отбрасывает в адовое прошлое.
Но кто это, бл*дь, был такой? Я еще слышу громкий топот на лестнице. Если брошусь следом – успею поймать. Делаю шаг на лестничную площадку, и скручивает.
Хватаю ртом воздух, и бензин попадает на язык. Ядовитые пары в носу, глаза щиплет, а тело вдруг становится мокрым, как будто я облит полностью. Словно на меня опрокинули бочку, как в старые добрые…
Нужны таблетки… Дотянуться. Я снова в коридоре, шарю руками по комоду, хватаю портмоне.
Падаю с кошельком в руках на колени, вспоминая свое некогда привычное место вымаливающего прощение за то, что отвратительный ублюдок, не достойный любви, жалости, пощады, жизни… Образы оживают, и я с ужасом думаю о том, что Вера может зайти и увидеть. Испугается.
Пачка таблеток двоится, пальцы не слушаются. Они горят, обугливаются, идут волдырями. Этого не может быть, это не по-настоящему.
Держись, мать твою. Но откуда воняет паленой кожей? Вы тоже чувствуете, да?
Ни хрена не вижу.
Зато знаю силу каждого импульса, но
Сука, больно.
Зову на помощь.
Импульс
Откуда-то издалека доносится знакомый женский голос.
Беги отсюда…
Кожа лопается, пузыри повсюду, зубы скрипят, губы трескаются, лицо липкое. Надо ползти к озеру. Весь мир сужается до простого – успею или нет. Там шагов двадцать, не больше.
Слишком быстро. Прохладная, чистая, заманчивая лужа недостижима.
Как никогда ясно осознаю, что проклят. Не способный дальше терпеть – кричу.
Настоящего и будущего не существует. Только прошлое. Пальцы разжимаются, и я в него падаю, люк захлопывается сверху, над головой, боль рвет на части. Последнее, что слышу – это Верин голос, но даже не пытаюсь цепляться за него, боясь утянуть ее за собой.
Плотные жалюзи не пропускают в комнату послеполуденный свет, сплит шумит привычно и по-домашнему. Если сосредоточиться на ощущениях, можно почувствовать неспешное движение воздуха по комнате. Вере хочется подтянуть под себя замерзшие голые ноги, закутаться в плед. А лучше забраться бы к Вику в постель, где тепло, уютно и он сам, горячий, родной и мирно спящий под ее пристальным взглядом.
Будут ли у них еще ночи, подобные вчерашней, незабываемой и искренней, когда объятия, сильные и крепкие, изломали мешающие жить воспоминания, осталось смести прошлое в кучу и выбросить за ненадобностью. Зачем так много думать о былом, когда вот оно, будущее, и Вик с Верой точно знают, каким сладким, сочным оно может быть? Привкус на языке остался – интересно, у него тоже или только ей теперь так кажется?
Вера нехотя отводит глаза от лежащего на животе расслабленного Белова, скользит ими по окружающей обстановке. Флага нет, три стены окрашены бежевой краской, а посередине четвертой – от пола до потолка – фотообои с изображением стоящей вдалеке, спиной к камере, обнаженной модели и на первом плане большого, брошенного на пол фотоаппарата. Разбитого, непоправимо испорченного. Мужская рука замерла, выронив его за ненадобностью. Левая рука, покрытая плотным разноцветным узором, – первая и последняя профессиональная фотография Белова, которую Вера видела. Работа, принесшая ему третье место на одном из конкурсов эротической фотографии.
Вик поймал момент, когда страсть и похоть побеждают эстетическую потребность запечатлеть красоту. Наверное, эта борьба происходит внутри него каждый раз, когда он работает в студии. Сильная фотография о приоритетах, выборе, наконец о признании поражения. В реальной жизни все иначе: в ней Белов так легко не проигрывает собственным демонам. Фальшивая фотография, и идея ее – пустая, глупая.
