«Веселый солдат» — одно из произведений военного цикла Виктора Петровича Астафьева. Впервые была опубликована в журнале "Новый Мир", № 5, 6 1998.Название повести — не констатация факта и не ирония: автор акцентирует внимание читателя на «обыденной» солдатской жизни, отнюдь не веселой, как не мог быть "веселыми" тяжелый военный быт, жизнь и смерть, трагичность и величие судеб человеческих. Они, «веселые солдаты», воевали и гибли за свою стану. Но достойно ли их памяти то, что свершается сегодня их потомками? Неравнодушный, думающий человек, крещенный фронтом, писатель-гражданин повествует без прикрас о жизни солдат, высказывая, порой, жесткое, нелицеприятное мнение вопреки привычному славословию. Ничего не забыл рядовой Виктор Астафьев за десятилетия, минувшие после окончания Великой Отечественной войны!В зрелые годы, пору подведения «итогов», переосмысливая события жизни, Виктор Петрович, отринув иллюзии и мифы о войне, повел читателя по дорогам фронтового лихолетья, вспоминая о том, как было, что он сам видел и перечувствовал, чем переболела его душа.Это повесть о русском характере в различных его проявлениях.Эта повесть о рядовых бойцах и командирах, о женщинах на войне и в тылу.О том, как лечился солдат и как женился: "Служил солдат четыре года и холостым побыл четыре дни".Победный для страны и народа, сорок пятый год, однако, обернулся бесприютностью, неустроенностью для тех, у кого не осталось семьи. Вчерашний солдат был нужен фронту, а после демобилизации? Прослуживший четыре года, молодой мужчина не имел «мирной» профессии. Как жить теперь? Бездомным? Больным? Калекам?Дорога домой у победителей оказалась тяжелая: "...противно все это не только вновь переживать, но даже и на бумаге описывать". Повесть "Веселый солдат" по праву вошла в число наиболее достойных произведений, как военной прозы, так и русской литературы 20-го века.Великая книга о Великой войне, написанная ее очевидцем и участником, — своего рода свидетельские показания о войне рядового бойца, изложенные великим русским Писателем и Гражданином. Помнил солдат Виктор Астафьев войну, видел Виктор Петрович, какой стала жизнь послевоенная, мирная. И печалился:"– Эх-эх-хо-хо! Вымирают лучшие… вымирают… А может, их выбивают, а? Худшие лучших, а? Чего ж с державой-то будет?.."
Светлой и горькой памяти дочерей моих Лидии и Ирины.
Четырнадцатого сентября одна тысяча девятьсот сорок четвертого года я убил человека. Немца. Фашиста. На войне.
Случилось это на восточном склоне Дуклинского перевала, в Польше. Наблюдательный пункт артиллерийского дивизиона, во взводе управления которого я, сменив по ранениям несколько военных профессий, воевал связистом переднего края, располагался на опушке довольно-таки дремучего и дикого для Европы соснового леса, стекавшего с большой горы к плешинкам малоуродных полей, на которых оставалась неубранной только картошка, свекла и, проломанная ветром, тряпично болтала жухлыми лохмотьями кукуруза с уже обломанными початками, местами черно и плешисто выгоревшая от зажигательных бомб и снарядов.
Гора, подле которой мы стали, была так высока и крутоподъемна, что лес редел к вершине ее, под самым небом вершина была и вовсе голая, скалы напоминали нам, поскольку попали мы в древнюю страну, развалины старинного замка, к вымоинам и щелям которого там и сям прицепились корнями деревца и боязно, скрытно росли в тени и заветрии, заморенные, кривые, вроде бы всего — ветра, бурь и даже самих себя — боящиеся.
Склон горы, спускаясь от гольцов, раскатившийся понизу громадными замшелыми каменьями, как бы сдавил оподолье горы, и по этому оподолью, цепляясь за камни и коренья, путаясь в глушине смородины, лещины и всякой древесной и травяной дури, выклюнувшись из камней ключом, бежала в овраг речка, и чем дальше она бежала, тем резвей, полноводней и говорливей становилась.
За речкой, на ближнем поле, половина которого уже освобождена и зелено светилась отавой, покропленной повсюду капельками шишечек белого и розового клевера, в самой середине был сметан осевший и тронутый чернью на прогибе стог, из которого торчали две остро обрубленные жерди. Вторая половина поля была вся в почти уже пониклой картофельной ботве, где подсолнушкой, где ястребинкой взбодренная и по меже густо сорящими лохмами осота.
Сделав крутой разворот к оврагу, что был справа от наблюдательного пункта, речка рушилась в глубину, в гущу дурмана, разросшегося и непролазно сплетенного в нем. Словно угорелая, речка с шумом вылетала из тьмы к полям, угодливо виляла меж холмов и устремлялась к деревне, что была за полем со стогом и холмом, на котором он высился и просыхал от ветров, его продуваемых.
Деревушку за холмом нам было видно плохо — лишь несколько крыш, несколько деревьев, востренький шпиль костела да кладбище на дальнем конце селенья, все ту же речку, сделавшую еще одно колено и побежавшую, можно сказать, назад, к какому-то хмурому, по-сибирски темному хутору, тесом крытому, из толстых бревен рубленному, пристройками, амбарами и банями по задам и огородам обсыпанному. Там уже много чего сгорело и еще что-то вяло и сонно дымилось, наносило оттуда гарью и смолевым чадом.
В хутор ночью вошла наша пехота, но сельцо впереди нас надо было еще отбивать, сколько там противника, чего он думает — воевать дальше или отходить подобру-поздорову, — никто пока не знал.
Наши части окапывались под горой, по опушке леса, за речкой, метрах от нас в двухстах шевелилась на поле пехота и делала вид, что тоже окапывается, на самом же деле пехотинцы ходили в лес за сухими сучьями и варили на пылких костерках да жрали от пуза картошку. В деревянном хуторе еще утром в два голоса, до самого неба оглашая лес, взревели и с мучительным стоном умолкли свиньи. Пехотинцы выслали туда дозор и поживились свежатиной. Наши тоже хотели было отрядить на подмогу пехоте двух-трех человек — был тут у нас один с Житомирщины и говорил, что лучше его никто на свете соломой не осмолит хрюшку, только спортит. Но не выгорело.
Обстановка была неясная. После того как по нашему наблюдательному пункту из села, из-за холма, довольно-таки густо и пристрелянно попужали разика два минометами и потом начали поливать из пулеметов, а когда пули, да еще разрывные, идут по лесу, ударяются в стволы, то это уж сдается за сплошной огонь и кошмар, обстановка сделалась не просто сложной, но и тревожной.
У нас все сразу заработали дружнее, пошли в глубь земли быстрее, к пехоте побежал по склону поля офицер с пистолетом в руке и все костры с картошкой распинал, разок-другой привесил сапогом кому-то из подчиненных, заставляя заливать огни. До нас доносило: «Раздолбаи! Размундяи! Раз…», ну и тому подобное, привычное нашему брату, если он давно пребывает на поле брани.
Мы подзакопались, подали конец связи пехоте, послали туда связиста с аппаратом. Он сообщил, что сплошь тут дядьки, стало быть, по западно-украинским селам подметенные вояки, что они, нажравшись картошек, спят кто где и командир роты весь испсиховался, зная, какое ненадежное у него войско, так мы чтоб были настороже и в боевой готовности.
