Когда Серго кончил говорить, барон Тизенгаузен подошел к нему. Он заявил, что вынужден подчиниться требованиям и передает власть в руки народа. Сняв шпагу, он протянул ее Орджоникидзе. Под несмолкающие аплодисменты Серго взял шпагу и положил ее на стол перед Григорием Петровским, медлительным человеком с короткой черной бородою и по-юношески ясным взглядом небольших круглых глаз. Петровский потянулся к шпаге, но, чуть коснувшись ее кончиками пальцев, брезгливо отдернул руку. Сидевшая рядом с ним Клавдия Ивановна коротко улыбнулась и, вся зардевшись, смущенно опустила глаза.
Еле волоча ноги, губернатор дотащился до своего кресла. Тогда энергичным рывком поднялся Рубцов, по-военному отбивая шаг, направился на сцену, звякнув шпорами, остановился перед Орджоникидзе и, бренча медалями, тоже снял шпагу. Потом круто повернулся и протопал к своему месту.
Орджоникидзе так же спокойно положил шпагу полицмейстера рядом с губернаторской шпагой.
Опять раздались аплодисменты, опять загремело громкое «ура». Все встали и дружно запели «Интернационал».
…Город кипел митингами и демонстрациями. И всякий раз Никита проталкивался вперед и жадно слушал ораторов.
Обычно на митингах громкоголосый Иван Воинов сообщал о том, как в улусах смещают голов, а в наслегах князей и образуют комитеты общественной безопасности. Никита долго ждал сообщения о Нагылском улусе и донимал Боброва бесконечными расспросами.
Наконец на одном из митингов зачитали телеграмму и из Нагылского улуса. Там тоже сместили улусного голову. Никита тут же побежал домой, впервые не дождавшись конца митинга. Его огорчило, что старик Насыр и старуха Рахиля недостаточно, как ему показалось, обрадовались такой новости, и он, схватив бутылку молока, побежал в больницу делиться своей радостью с Григорием Егоровым.
— Наконец-то и в нашем улусе сместили голову! — выпалил он, вбегая в палату.
Тяжело стонавший больной с трудом приподнялся, поглядел своими воспаленными глазами на сияющего Никиту и молча опустился на подушку.
— Значит, и в наслеге сместили князя Сыгаева, — вслух соображал Никита, подсаживаясь к больному.
— О, там-то, наверное, еще и других опередили… — проворчал Григорий, не поднимая головы.
В голосе больного Никите почудились нотки гордости за своих земляков.
— Да, наши молодцы! Они ждать не будут! Наш Афанас…
— Довольно, щенок! — с удивительной силой и ненавистью выдохнул Григорий и, будто собираясь ударить мальчика, резко поднялся. Глаза его блестели яростью.
Никита проворно отскочил к двери. А в коридоре чуть не налетел на Орджоникидзе, который стремительно подошел к телефону, висевшему на стене, и стал энергично крутить ручку. Изумленный Никита остановился.
— Чужим нельзя тут звонить! — строго сказала неизвестно откуда вынырнувшая старая больничная няня.
— Музей!.. — резко бросил в трубку Серго.
— Я сказала уже: чужим тут звонить нельзя…
Орджоникидзе прижал трубку головой к плечу, свел обе ладони к губам и приглушенным голосом произнес несколько слов. Потом он повесил трубку и быстро обернулся к старухе.
— Какой же я чужой, бабушка! — усмехнулся он и потянул ее за рукав халата. — Я ведь свой, свой, фельдшер из Покровска!.. Поняла?.. Ну вот… Спасибо, коллега! — И вдруг, скосив веселые глаза на Никиту, кивнул в сторону заулыбавшейся старухи: — Видишь, парень, тут люди своих не узнают. Нехорошо, ай, нехорошо!.. — покачал он головой и так же внезапно исчез за поворотом коридора, как и появился.
Все чаще на митингах и собраниях затевались горячие споры между большевиками и эсерами. Большевики выступали за прекращение затеянной царем войны, эсеры — за продолжение ее. Большевики — за установление восьмичасового рабочего дня, эсеры — за то, чтобы рабочие и батраки гнули свои спины на буржуев от зари до зари. Большевики организовали профессиональные союзы рабочих людей, а эсеры — союзы буржуев, вроде союза городских домовладельцев, куда вошли такие, как Сергей Палец, и союз сельских хозяев, куда, уж конечно, войдут Сыгаевы, Егоровы и Веселовы.
В конце марта начали прибывать в город делегаты созванного большевиками Первого областного съезда якутских и русских крестьян; одновременно происходили съезды учителей и врачей.
Из Нагыла в качестве делегатов приехали сторож закрытой Талбинской аптеки Афанас. Матвеев и сын князя Сыгаева Никуша.
Афанас и Никуша расстались у ворот больницы, стоящей на краю города. Афанас схватил мешочек со своими лепешками и, выпрыгнув из саней, пошел искать русского фельдшера, а Сыгаев приказал вознице ехать прямо к якутскому миллионеру — купцу Филиппову.
Не успел ликующий Афанас поговорить с фельдшером и Никитой за вечерним чаем, как прибыл из Намского улуса учитель Иван Кириллов — делегат съезда учителей. Снова собралась семья друзей.
