И представились Егору одиннадцать красных всадников. Он спрыгнул на землю, быстро отломил длинный мерзлый прут тальника и, опять вскочив на гнедого, объехал весь табун, подгоняя его к юрте.
«Оставить Сыгаева — проберется, старый ворон, к бандитам…» — думал он.
— Запрягай скорей сани! Поедешь со мной!
— Егорушка! — взмолился старик.
— Живей! — крикнул Егор, хватаясь за винтовку. — Да положи мои лыжи в сани: пригодятся, вещь хорошая.
— Сейчас, сейчас, Егор Иванович…
Старик быстро направился к юрте, но Егор опередил его. Перегнувшись с коня, он открыл дверь и крикнул внутрь:
— Сбрую давай сюда!
На пороге показалась одноглазая пожилая батрачка. Вглядевшись в Егора, она отшатнулась и выронила сбрую.
Вздрогнул и всадник в седле.
— Что, Марфа, не узнала? — с трудом произнес он.
— Егорка! — Марфа мигом подскочила к нему, вцепилась в рукав, но тут же, опомнившись, опасливо покосилась в сторону старика, хлопотавшего у саней, и торопливо зашептала: — А Сеньку моего не видал?
— Видал… — Егор нагнулся было к женщине, но сразу выпрямился и, глядя куда-то вдаль, тихо и строго проговорил: — Да, видал… Только он, должно быть, в город подался… Ты одевайся, поедем.
— А меня за что, Егорушка?.. Я… я…
— Тебе-то, Марфа, бояться нечего, батракам мы не опасны. Одевайся потеплее, еще замерзнешь, сыгаевская заступница! — невесело усмехнулся Сюбялиров.
Вскоре старик и Марфа уже сидели в устланных сеном санях, к которым сзади была привязана пара лошадей.
— Ишь разини, не заметили, как пропал живой князь, батрачка да одиннадцать коней! — вполголоса упрекнул кого-то Сюбялиров и грозно крикнул: — Погоняй, князь!
Губревком был загружен множеством неотложных дел и вел борьбу с многочисленными очагами контрреволюционных восстаний и заговоров. Поэтому только на третий день после получения тревожных известий о положении в Талбе туда откомандировали Виктора Боброва и молодого чекиста Сергея Кукушкина. Меньше чем за двое суток они проскакали на часто сменяющихся станционных лошадях двести пятьдесят верст и ночью прибыли в Нагыл. Бобров обругал Афанаса за то, что в отдаленных наслегах до сих пор не была организована оборона, и, наскоро попив чаю, выехал вместе с Кукушкиным в Талбу. Он надеялся сформировать там маленький местный отряд и, присоединив к нему охотчан, создать Талбинский пункт обороны.
Не знал Бобров, что в пути его ожидает засада — три бандита, которых Тишко выслал на тракт под начальством Павла Семенова. А эти трое прибыли в указанное место и всю ночь продрожали там как собаки. Понуро сидели они у дороги на поваленном дереве, тесно прижавшись друг к другу. На тракте было безлюдно.
Но вот к рассвету с запада послышался быстро приближающийся топот копыт — лошадь мчалась галопом. Все трое мигом вскочили и попрятались за пни. Всадник был уже близко.
— Ребята, да это Федот Запыха! — закричал Павел Семенов, и они выскочили на дорогу.
Федот, старший брат Дмитрия Эрдэлира, прозванный за свое усердие в пользу богатеев «Запыхой», служил в эту зиму ямщиком на ближайшей станции Хомогой.
— Стой! Стой, Федот! Куда?
Федот соскочил с разгоряченной лошади и, еле переводя дух, сказал:
— Беда! Большевики едут… Двое… вооруженные… на санях. Сани у них поломались версты за четыре до станка. Мальчик-возница прискакал за санями и топором. Спешу сообщить об этом в Талбу…
— Зачем в Талбу? — удивился Павел. — А мы что, не белые? Вот, ребята, подходящий случай показать Тишко, что и якуты умеют держать оружие.
Все трое вскочили на коней, привязанных в сторонке, и вместе с Федотом помчались на станок Хомогой.
Там бандиты спрятали своих лошадей в чаще, а сами заскочили в станционную избу и бросились сразу в хотон.
Вскоре вбежал Запыха и сообщил:
— Едут!
Когда Бобров с Кукушкиным вошли в помещение, Запыха встретил их громкими приветствиями, сопровождаемыми подмигиванием и улыбками, которые он старался изобразить на своем безбровом плоском лице:
— А, товарис Виктор Боброп! Драстый! Как сдоровуя?
— Спасибо, хорошо, Федот, — ответил Бобров, снимая доху, которая была надета на нем поверх ватника. Он провел рукой по заиндевевшим ресницам и мягко добавил — Эн кэнэ хайтах?[41]
Бобров повернулся к своему молодому товарищу и сказал:
— Сережа, пока не раздевайся. Осторожность никогда не повредит!.. Да, Федот, эн Талбе хасан сырытта?[42]
— Вечеря! — Запыха суетился вокруг Боброва, все норовя помочь ему раздеться.
— Ты, Федот, говори лучше по-якутски, я пойму.
— Этой ночью оттуда приехал!
Кукушкин, огромного роста, широкоплечий молодой человек, постоял некоторое время в раздумье, но потом все-таки разделся. Он разбросал одежду по нарам и, притопывая ногами, чтобы стряхнуть с валенок снег, направился к камельку.
— Товарищ Кукушкин, зря ты разделся!
— Ну, чего нам бояться, Виктор Алексеевич! Коров, что ли? — Кукушкин усмехнулся, провел рукой по волосам и, тряхнув головой, уселся спиной к огню.
