на Студеной". Там - гибель доброго старика, его верного друга Музгарки; здесь - семерых щенят и большое горе матери... Как я ненавидел этого
"хмурого" хозяина, а заодно с ним и нашего соседа дядю Гришу с его
жилистыми, сухими руками!..
Чуть позже я пытался разгадать тайну воздействия есенинских строк.
Утром в ржаном закуте,
Где златятся рогожи в ряд,
Семерых ощенила сука,
Рыжих семерых щенят.
Ну, что тут особенного, рассуждал я. А "в закуте - сука" и на рифму
мало похоже. Глупец! Эта "небрежная" рифма в атмосфере т_а_к_о_г_о
стихотворения куда драгоценнее рифмы самой звучной, ибо несет в себе
точность смысловую, жизненную. Вряд ли потребовались бы большие усилия,
чтобы зарифмовать первую и третью строки "поскладнее". Но автор не пошел на
это, предпочел смысл форме, и чутье не подвело его.
До сих пор, когда перечитываю "Песнь о собаке", у меня замирает сердце
и я не перестаю восхищаться мастерством поэта.
Утро, "златятся" (от первых лучей солнца?) рогожи в ржаном закуте -
тишина, спокойствие, торжественность ("златятся"!). Начало нового дня -
начало новых жизней - "рыжих семерых щенят"... Вроде бы ничто не предвещает
беды. Но какая-то тревожная нота все-таки привносится этими ж-з-с-щ,
каким-то холодом веет от этих у-р-ы: неспроста они так определенно звучат в
каждой строке первой строфы:
До вечера она их ласкала,
Причесывая языком,
И струился снежок подталый
Под теплым ее животом.
"Ласкала, причесывая языком..." Не прилизывая, не приглаживая -
причесывая... Не обсушивала - прихорашивала.
А как мягко, любовно: "Струился снежок подталый..." Не снег - снежок: намело его в закут совсем немного. Снег там, за стенкой, во дворе, на
улице...
"А вечером..." Уже первые слова строфы рождают беспокойство, тревогу.
До вечера все было хорошо, а вот вечером... Что-то должно случиться! Ведь
недобрые дела чаще всего совершаются тайком, украдкой, под покровом темноты
- вечером, ночью...
А вечером, когда куры
Обсиживают шесток,
Вышел хозяин хмурый,
Семерых всех поклал в мешок.
"Хозяин хмурый..." Вообще он - недобрый человек? Или хмур оттого, что
обстоятельства заставляют его причинить зло собаке и щенятам? ("Не всяк
знает, кто часом лих", - есть русская поговорка.) Скорее всего - дело в
обстоятельствах.
Вспомним, с каким чувством расставался со своей любимицей тургеневский
глухонемой дворник: "Наконец Герасим выпрямился поспешно, с к_а_к_и_м-т_о
б_о_л_е_з_н_е_н_н_ы_м о_з_л_о_б_л_е_н_и_е_м н_а л_и_ц_е, опутал веревкой
взятые им кирпичи, приделал петлю, надел ее на шею Муму, поднял ее над
рекой, в последний раз посмотрел на нее..." (Подчеркнуто мною. - С. К.)
Герасим озлоблен на сумасбродную старуху-помещицу и ее туповатого
дворецкого: гибель Муму на их совести...
Можно думать, что и хозяин в есенинском стихотворении вынужден творить
зло вопреки своему чувству к щенятам. И потому он "хмурый". И потому хочет
скорее завершить черное дело: "Семерых всех поклал в мешок". Стих как бы
передает резкие, торопливые, нервные движения человека (в отличие от
последних строк во всех других строфах - здесь четыре ударения вместо трех).
"Поклал..." Живых, маленьких, согретых телом матери, не положил -
поклал, как чурки, в мешок. И понес его быстро, не останавливаясь...
По сугробам она бежала,
Поспевая за ним бежать...
Хозяин шел широким шагом (собака "бежала"!) к речке или озеру, еще не
затянутым льдом; по сугробам шел туда, куда за водой не ходят, к
отдаленному, скрытому от людских глаз месту... Сам драматический момент
гибели щенят поэт оставил за пределами стихотворения. Трагедия передана
одной выразительной деталью:
И так долго, долго дрожала
Воды незамерзшей гладь.
Это как бы внутренним взором видит автор. Но может видеть и собака. А
возможно, хозяин не торопился уйти от места, где ему пришлось, как говорили
в старину, взять грех на душу? Ведь и тургеневский Герасим после гибели Муму
смотрел, как "далеко назади к берегу разбегались какие-то широкие круги".
Домой человек шел, наверно, медленно, тяжело. И собака "чуть плелась
обратно, слизывая пот с боков". Пот от бега за хозяином - еще т_о_г_д_а, по
сугробам... Или от переживаний, от потрясения?
А когда чуть плелась обратно,
Слизывая пот с боков,
Показался ей месяц над хатой
Одним из ее щенков.
Безмерно горе матери. Ее думы - о щенятах. Неужели их больше нет и она
никогда ни одного из них не увидит, не приласкает? А что желтеет там, над
хатой? Наверно, бегут легкие облачка, а чудится ей - бежит месяц как
живой...
В синюю высь звонко
Глядела она, скуля,
А месяц скользил тонкий
И скрылся за холм в полях.
Синяя высь - как синяя вода... И синяя высь - пустая, холодная,
недобрая... На нее можно лаять пронзительно, звонко. Но сейчас собака
смотрит "звонко". Надежда как бы "озвучила" взгляд.
Но вот и месяц тонкий (как щенок - маленький) ускользнул, скрылся с ее
глаз навсегда. Последняя надежда исчезла.
И глухо, как от подачки,
Когда бросят ей камень в смех,
Покатились глаза собачьи
