Заявление, достойное художника-гражданина и меньше всего рассчитанное
на вкус изощренных эстетов.
Встреча Дункан с Есениным (на дружеском вечере в студии художника
Георгия Якулова) имела для обоих весьма важные последствия. Вскоре они стали
супругами, а в мае 1922 года вместе отправились в заграничную поездку:
Дункан предстояли выступления в городах Европы и Америки. Так поэт оказался
в мире, о котором у него были самые общие представления.
"Есть люди, которые по глупости, либо от отчаяния утверждают, что и без
родины можно. Но, простите меня, все это притворяшки перед самими собой. Чем
талантливее человек, тем труднее ему без России".
Это — слова А. И. Куприна. Они выстраданы писателем, за ними — долгие
годы, прожитые на чужбине.
Есенин провел за рубежом год и три месяца. Этого срока оказалось более
чем достаточно, чтобы вкусить все "прелести" жизни вдали от родной земли, в
чуждой атмосфере. Уже позже, в 1925 году, друзья хотели отправить Есенина за
границу на лечение (предположение врачей — горловая чахотка).
— Евдокимыч, — говорил он литератору Ивану Евдокимову, — я не хочу за
границу! Скучно там, скучно! Был я за границей — тошнит меня от заграницы. Я
сдохну там…
Он не рисовался. Там, в "ужаснейшем царстве мещанства, которое граничит
с идиотизмом", поэт чувствовал себя действительно хуже худшего.
"…Весь он встревожен, рассеян, как человек, который забыл что-то
важное и даже неясно помнит — что именно забыто им?" — таким в Берлине видел
Есенина Горький. Сам поэт писал И. Шнейдеру из Висбадена:
"…Берлинская атмосфера меня издергала вконец. Сейчас от расшатанности
нервов еле волочу ноги".
В письме издательскому работнику А. Сахарову из Дюссельдорфа:
"Развейтесь, кони! Неси, мой ямщик!.. Матушка! Пожалей своего бедного
сына!.. А знаете? У алжирского бея под самым носом шишка?"
И в самом конце, после слов "твой _Сергунь_" — "гоголевская" приписка: Ни числа, ни месяца.
Если б был и <…> большой,
То лучше б <…> было повеситься.
Видно, было от чего так "шутить"…
Бесконечные разъезды по европейским городам, где проходили концерты
Дункан, наглость и цинизм ее "друзей" — "этой своры бандитов", по выражению
Есенина, их подчеркнутое безразличие к "молодому русскому мужу" знаменитой
артистки, изобилие вин и "свиных тупых морд" — все это угнетало Есенина, рождало у него чувство одиночества, тоски. И не случайно именно здесь и были
написаны самые безысходные из стихов, составивших позднее цикл "Москва
кабацкая".
Снова пьют здесь, дерутся и плачут
Под гармоники желтую грусть.
Проклинают свои неудачи,
Вспоминают московскую Русь…
Что-то всеми навек утрачено,
Май мой синий! Июнь голубой!
Не с того ль так чадит мертвячиной
Над пропащею этой гульбой.
Не в белоэмигрантском ли кабачке увидена эта мрачная картина? (Вспомним
строки из письма Есенина 1922 года; "…Все они здесь прогнили за 5 лет
эмиграции. Живущий в склепе всегда пахнет мертвячиной".)
В пьяном угаре, в бесшабашном разгуле, под всхлипы гармоники и рыдания
семиструнной всё — нипочем, всё — прахом.
Наша жизнь — простыня да кровать. Наша жизнь — поцелуй да в омут.
"Стихи скандалиста" — стояло на обложке сборника, выпущенного Есениным
в Берлине. Книжка завершалась четырьмя стихотворениями под общим названием
"Москва кабацкая". Они — свидетельство душевной трагедии человека, потерявшего опору в жизни. И, несмотря ни на что, надеющегося эту опору
обрести. Неспроста последним стихом сборника был стих о жизни:
Не умру я, мой друг, никогда.
2
"Души тут ни у кого нет, а вся жизнь в услужении у доллара", — писал
Шаляпин Горькому из Нью-Йорка за 15 лет до приезда туда Есенина.
То же самое увидел и Есенин — ив Западной Европе, и в Америке:
"Человека я пока еще не встречал и не знаю, где им пахнет. В страшной
моде господин доллар, на искусство начхать… Пусть мы нищие, пусть у нас
голод, холод и людоедство, зато у нас есть душа, которую здесь сдали за
ненадобностью в аренду под смердяковщину".
(Отмечу в скобках, что книга собственного корреспондента "Правды" в США
Бориса Стрельникова об Америке 1975–1980 годов называется " Тысяча миль в
поисках души". Эти слова отнюдь не означают, что в, Штатах мало честных, гостеприимных людей. Но за этими словами чувствуется: и в наши дни частная
собственность, бизнес ни в малейшей степени не способствуют процветанию
человечности, бескорыстия.)
Поэту ненавистен затхлый мир чистогана, духовной нищеты. Сравнивая то,
что увидел на Западе, с тем, что оставил в России, в Советской России, он
приходит к выводу: "…Жизнь не здесь, а у нас".
Но ведь там, "у нас", совсем недавно он пел "над родимой страной
аллилуйя", проклиная "железного гостя", и готов был ринуться на него в
последнем, смертельном прыжке…
Не кто-нибудь, а он сам, поэт, в тоске и боли "покинул родные поля"…
Умом он понимает: то, что Россия пошла по новому пути, предопределено
историей. Революция разрушила старый мир, который по существу был таким же
тупым и бездушным, как вот этот, западный.
И потому он, приехав в Берлин, в эмигрантском клубе пел
"Интернационал"…
И заявил корреспонденту из газеты "Накануне":
