— Я-то боялась, что опаздываю, и, на тебе, пришла раньше времени!
Малютка влетела вихрем с охапкой белых в синюю полоску пакетов и черной блестящей сумкой. Свалила все это кучей на столик. Очаровательна — вздернутый носик, гнедой конский хвост.
Он подумал: «Провинциалка…» — и улыбнулся, но тут же вспомнил о горькой складке, которая совсем недавно прорезалась в уголке его рта. Прошли те времена, когда они с ходу принимались с ним кокетничать…
— Ваши часы правильные? У меня свидание в пять, и, подумать только, я явилась первая… Они точные, да? — Она обвела вокруг взглядом. — У вас тут мило, официант…
Он привык, что ему говорят «бармен». Если уж дошло до «официанта», пиши пропало: оставь надежду, старик. Девушка, которая говорит тебе «официант», спать с тобой не ляжет. Бар был почти пуст. Синий плюш делал бы его несколько старомодным, не будь здесь американского игрального автомата и этого субъекта в кожаной куртке с густой напомаженной шевелюрой, который до одури тряс автомат: лампочки вспыхивали то справа, то слева, шарики летели каскадом. Бармен вышел из-за стойки красного дерева, а клиентка этого даже не заметила. Он почтительно стоял перед нею, весь внимание. Она вытащила зеркальце из сумки, лежавшей в груде свертков, и старательно пудрила нос, хотя в этом не было ни малейшей нужды, комично двигая в разные стороны вытянутыми в трубочку губами, точно пыталась рассмотреть нечто невообразимо ужасное на своей мордашке.
— Что подать мадемуазель?
— Мадам, — небрежно поправила она, опустив ресницы.
«Должно быть, не слишком давно», — подумал бармен и, выйдя из своей роли, произнес эти слова вслух:
— Должно быть, не слишком давно…
Она подняла на него глаза, тряхнула своим конским хвостом и ответила вполне серьезно:
— Все-таки скоро уже два месяца… Ну ладно, чего бы мне выпить?
Он сделал уклончивый жест — классический ответ на этот вопрос, который, в сущности, вопросом не является и ответа не предполагает.
— Без четверти пять, — сказала она, — Жильбер взял бы виски… Жильбер — это мой муж.
А! Ну пусть поговорит хоть о муже, все равно ведь… Но речь не о том, что выпил бы муж.
— Дайте мне… хоть чаю, что ли… У вас хороший чай, официант?
Его вдруг до того к ней потянуло, что он оперся рукой о стол и представил себе, как она восхищается размахом его плеч.
— Не ждет же мадам, что я скажу: чай у нас никуда не годный…
Она сняла перчатки, расстегнула пальто — точь-в-точь такие в этом году во всех витринах. Он так уставился на ее груди, что сам испугался, как бы она этого не заметила.
— А у вас и правда плохой чай? — спросила она. — Совсемсовсем плохой?
— Да нет, нет, чай как чай, я хочу сказать — ничего особенного.
— Странный вы человек, официант, — сказала она, — что же вы поносите свой товар?.. Все равно я выпью чаю!
Теперь она принялась запихивать все обратно в сумку, и он увидел, что ее руки… ну и что, у каждого есть руки! Весь вопрос — какие.
— Молоко или лимон?
Она подняла глаза, словно не понимая, о чем речь.
Гляди-ка, а он недурен, этот официант, подумала она. Для официанта. Холеный. Сколько ему может быть лет? Пожалуй, все тридцать. В свое время он был, вероятно, недурен. Что это он спросил у нее? Молоко или лимон… какое смешное слово. Она наморщила носик.
— Дайте мне китайского…
А все Симона… она пьет только китайский, из снобизма… с тех пор как этот ее дружок из общества франко-китайской дружбы, или как оно там называется, подарил ей пестрый ларец с китайским чаем…
Задумавшись о том, почему бы Симоне не выйти за него замуж, она не сразу заметила, что официант отрицательно качает головой, негромко прищелкивая языком о свои великолепные зубы.
— В чем дело? Вы не хотите подать мне китайский? Я, знаете ли, привыкла… у меня есть подруга… На ее месте я бы вышла замуж… Впрочем, вы ведь не можете этого знать!
— Нет, — серьезно ответил бармен, — этого я знать не могу, но зато я точно знаю, что у нас подиют только цейлонский… Я тут ни при чем — просто они не покупают другого… вот я и подаю цейлонский…
— О, цейлонский никуда не годится, — сказала она недовольно. — он слишком уж темный — крепкий, ну прямо солдатский табак… Пожалуйста, дайте мне китайского…
Все, что можно вложить в уклончивый жест, было в него вложено. Подбросив тыльной стороной руки свой конский хвост.
девочка заметила:
— Бьюсь об заклад, что вы футболист… Ладно, давайте цейлонский, если уж у вас нет ничего лучше… Жильбер тоже играет в футбол. Он вроде вас, с виду… Только помоложе.
разумеется…
Он отошел. Плевал он на этого Жильбера — сейчас она станет распространяться, какие у се Жильбера икры. Она окликнула его:
— Эй, послушайте…
Он обернулся.
— Что еще? Я забыл закрыть за собой дверь?
— Да нет, — сказала она, разведя ладони, — я решила: дайте с лимоном…
Ему вдруг ужасно расхотелось уходить. Как было бы славно присесть рядом с ней на банкетку, просто так, без всяких церемоний, PI поболтать о чем-нибудь, пусть даже она станет рассказывать о своем Жильбере… Что бы такое придумать…
