Весенняя пора полностью

Все чаще ставились спектакли, в которых Никита играл дерзких батраков, а на школьных вечерах он сделался непременным чтецом.

Дело шло к весне, когда из города приехал в улусный ревком Виктор Бобров. В первый же вечер Бобров вместе с Кирилловым зашел в интернат. Ребята сидели за ужином вокруг стола. Увидев русского фельдшера, Никита выронил из рук ложку и притаился за огромным котлом.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал Бобров, остановившись посреди комнаты. — А где тут Никита Ляглярин?

— Вот он! Вот сидит! — зашумели ребята и вытолкнули Никиту из-за стола.

— Постой! Да неужели это ты, Никита? Ух, как ты вырос!

Бобров обнял растерявшегося парня. Это сразу возвысило Никиту в глазах товарищей.

Несколько дней, проведенных Бобровым в Нагыле, были праздником для Никиты. Несмотря на многочисленные собрания и заседания, Бобров все-таки находил время поговорить с ним. Он хвалил Никиту за успехи в учебе и посоветовал ему стать комсомольцем.

За день до отъезда Бобров провел в школе беседу о комсомоле. Он закончил свое выступление словами Ленина:

Потом учитель Кириллов рассказал об уставе комсомола, который большинство ребят уже хорошо усвоило, и в заключение призвал учащихся вступить в ряды РКСМ.

— Кто желает высказаться?

— Я, Василий Кадякин! — крикнул, вскакивая с места, самый старший из учеников. — Хочу вступить в комсомол.

Кадякин с головы до ног был одет в телячьи кожи разных мастей шерстью наружу. Выгоревшая от времени одежда рвалась при каждом его движении.

— Сколько лет?

— Двадцать! — ответил Кадякин и смутился.

— В каком классе?

— В первом…

До двадцати лет Кадякин батрачил и только нынче поступил в первый класс.

— Я, Никита Ляглярин! — встал Никита. — Я тоже хочу…

В комсомол вступило человек пятнадцать, из них только двое «своекоштных».

Бобров уехал. А через неделю, по распоряжению какого-то наивного друга или хитрого врага, всех беспартийных ребят переселили в другой дом, на восточную сторону поселка. Так возникло два интерната: восточный — беспартийный и западный — комсомольский.

И на второй же вечер после переселения произошло необычайное событие. В комсомольском интернате поднялся шум:

— На нас напали буржуйские прихвостни!

Все высыпали на улицу, наспех накидывая тужурки и шубы. «Восточные» встретили комсомольцев градом снежков и камней. «Западные» стали отбиваться. Страсти разгорелись, пошли в ход кулаки — словом, началась свалка. «Восточных» было больше, и они вернулись домой с победой.

На следующий вечер снова завязалась драка. Отлетали уши заячьих шапок, трещали рукава драных пальтишек. Комсомольцев теснили все дальше и дальше в лесок. Вскоре ребята оказались около высокого дома Судовых.

Часть «западных» ушла греться и не вернулась. На улице осталось мало храбрецов. У Никиты Ляглярина давно были оторваны рукава его и без того ветхой шубенки. Он падал, вскакивал, взбешенный, снова кидался в драку. Собравшиеся на это «развлечение» богачи-интеллигенты подзадоривали ребят, хохотали и радовались Тыча кулаком в воздух, довольный Судов говорил:

— Эх, хорошо! Свободные дети советской земли!

«Восточные» ушли домой, когда уже сгустились сумерки и «западные» перестали сопротивляться.

Закрыв лицо руками, Никита сидел один на снегу.

— Эй, парень, замерзнешь! Поднимайся быстрее! — раздался над ним чей-то голос.

Никита почувствовал, что его обняли сзади и стараются поднять. Он отнял от глаз руки и увидел на своей груди огромные рукавицы. Никита хотел было вырваться, но человек крепко стиснул его и поставил на ноги.

Вечный батрак Судова, старик Сапыров в сбившейся набок рваной жеребковой шапке заглядывал в лицо паренька:

— О-хо-хо! В таком-то виде, а еще дерется! Эх, парень, где же твои рукава?

— Тут… там…

Старик разыскал в снегу рукава, отряхнул их, похлопав по своим торбасам, надел Никите на руки и завел его в свою юрту.

В нос ударило запахом вонючего хотона. В юрте было темно, белели лишь ледяные окошки. Где-то в глубине тяжело стонала женщина, а сбоку хрюкали свиньи.

— Кто это? — послышался сдавленный голос.

— Это я! — быстро ответил Сапыров и, вытащив из-за камелька дрова, разжег огонь. — Ну, драчун, погрейся!

Умирающая старуха, жена Сапырова, лежала на низких нарах под грудой тряпья. Когда огонь разгорелся, свиньи начали тыкаться в решетчатую загородку, расшатывая ее и еще громче хрюкая. Никита грелся, стоя у камелька. Старик, сидя спиной к огню, принялся обстругивать лопату. Больная старуха тяжело стонала. Свиньи хрюкали.

Образованный человек, богач Михаил Судов, муж прекрасной Анчик, держал батраков вместе со свиньями.