Весенняя пора полностью

— Да что ты! — удивлялись люди, хотя все давно уже знали про этот курьезный случай.

Никите сперва было самому смешно и даже, пожалуй, лестно: не каждый привлекал к себе всеобщее внимание. Но потом ему начали надоедать бесконечные ощупывания его штанов, да и больно было.

Бандиты делали вылазки к рассвету, а днем скрывались и устраивали засады на дороге. Так прошло три дня. У красных бойцов оставалось всего лишь по десятку патронов, продукты были на исходе, из медикаментов уцелел только йод да какие-то желудочные порошки.

И штаб решил выслать в город связь. Воинов созвал совещание всех руководителей. Чернявый взводный Чуркин предлагал послать пять отборных конников под его командованием. Афанас склонялся в пользу лыжников. Сюбялиров вызывался поехать один на лучшем копе. И вдруг неизвестно как затесавшийся среди них Кадякин, высоко подняв худую и черную руку, проговорил:

— Пошлите меня… Нищим прикинусь…

— А ты зачем здесь? — удивился Воинов.

— Или какой старушкой побирушкой… — Кадякин, смущенный, выбежал из избы, споткнувшись о порог.

— А ведь это, пожалуй, мысль! — сказал Чуркин.

И решили послать парня, но не Кадякина, а другого, помоложе, но тоже бойкого и сообразительного. Таких парней в отряде было немало. Однако требовался совсем маленький, чтобы не вызывал подозрений в том, что он военный, и в то же время такой, который в случае чего не расплакался и не рассказал бы все на первом же допросе. И чтобы говорил он и по-русски и по-якутски.

Всем условиям отвечали только трое.

Был пятнадцатилетний мальчик эвенк, сын убитого бандитами ревкомовца, знавший даже три языка. Когда остановились на его кандидатуре, Сюбялиров подергал себя за усы и проговорил, глядя на ноги:

— Нехорошо! Единственный он у нас из этого народа. И так отца убили бандиты…

Люди смущенно переглянулись.

— Да, мы этого не учли, — сказал Бобров. — Сколько русских и якутов, а посылать единственного эвенка… Нехорошо, правда…

— Понятно, — прервал его Воинов. — Ну, а если Власова?

— Он еще очень мал, — Афанас стал торопливо раскуривать трубку, — да еще при нем бабка больно бедовая, такое поднимет — всех женщин взбаламутит… Вот Никиту бы…

— Ну, Никиту нельзя! — Воинов резко откинулся к стене. — Без него я как без рук. Он — мой якутский язык.

И все поняли, что ему очень не хочется отпускать Никиту, но вовсе не потому, что он так уж ему необходим как переводчик.

— Нам всем по-человечески дорог Никита, — тихо проговорил Иван Кириллов, взглянув на Воинова. — Особенно тем, кто знает его с детства, кто знает его родителей — вечных батраков. Но если уж решено посылать молодого паренька, то он, конечно, самый подходящий.

Ночью, после заседания, Никиту вызвали в штаб. Узнав о решении, он потупил глаза и, совсем по-мальчишески шмыгнув носом, спросил:

— Одному мне?..

— Да, одному, Никита, — ответил Воинов и отвел взгляд в сторону.

— На Уланчике?

— Нет, Никита, пешком, чтобы не навлечь на себя подозрений. — Афанас весь подался к Никите и, глядя ему прямо в глаза, добавил: — Тебе, как комсомольцу и батраку, оказываем особую честь и особое доверие — спасти жизнь тремстам советским людям.

— Сколько же верст в день я сумею пройти с винтовкой?..

— Оружия у тебя не будет, — тихо проговорил Бобров.

— Как?! — Никита в изумлении попятился. — С голыми руками?!

А через час он стоял у столика с мигающим огарком и получал последние инструкции. На нем была вывернутая наизнанку шубейка, заячьим мехом вверх и такая же шапчонка. В двойную подкладку белого камуса он зашил донесение в Якутск. Никита думал произнести на прощание пламенную речь, но в эту минуту у него отнялся язык. Штабные тоже были не разговорчивы.

— Ну, Никита, желаю успеха! Помни: тебе серьезное дело доверено. — Воинов встал и положил руку ему на плечо. — Действуй умно и смело.

«Есть!» — хотел гаркнуть Никита, но только беззвучно приоткрыл рот и как-то забавно дернул головой.

Потом он повернулся к Боброву и протянул ему временный комсомольский билет с измятыми уголками.

— Если не вернусь… — скороговоркой начал он, но, не договорив, порывисто кинулся Боброву на шею, поцеловал его и, позабыв попрощаться с остальными, выбежал на улицу.

Тут он схватил прислоненные к избе лыжи, мигом привязал их и уже через минуту скрылся в темноте.

Долго скользил Никита во мраке по снежной равнине, пока не уперся в лес. Ему было приказано выбраться подальше от лагеря на какую-нибудь проселочную дорогу, ведущую на запад, спрятать лыжи и идти по дороге пешком. Если остановит бандитский разъезд, он должен сказать всю правду о том, кто он такой и откуда родом, но добавить, что ушел из города, боясь войны, и надеется пробиться к себе на родину. Если последует вопрос, почему же он идет на запад, Никита должен изумиться: «Да ну?! Значит, заблудился».