Страна идет к коммунизму. Набирает разгон. Сейчас ей многое по плечу. И, значит, к завтрашнему дню нужно готовить себя и других. Как? И что, вообще, это значит? Ну, конечно, работать лучше, с всегдашним хозяйским прицелом. Знать свое место среди других. Но ведь этого мало. Придется всё обмозговать заново, серьезнее, чем прежде. Подумать, как самому стать добрее к другим и строже к себе. Человек занимает на земле почетное место и обязан быть достойным его. Ему положено быть таким красивым и богатым, чтобы в нем, как в зеркале, отражались красота и богатство мира. А главное, чтобы он ощущал глубокую связь между своими каждодневными усилиями и конечным итогом своего бытия. А как ты достигнешь этого? Не совершенствуя себя, не достигнешь…
За окнами в мерцающих огнях шумела Москва. Ее не стихающий шум заставлял Михала думать, думать и снова снова проверять себя. Потянуло к Ковалевскому — поговорить, послушать его. Михал подошел к телефону и набрал нужный номер. «Спрошу, не собирается ли опять пройтись»,— придумал он, но трубку никто не поднимал: видно, Ковалевского в номере не было. И, уже не имея сил оставаться одному, Михал быстро оделся. Однако, когда подошел к дверям, столкнулся с Ковалевским.
С таинственной и чуть торжественной миной на лице тот, не останавливаясь, разминулся с ним в тамбуре и шагнул в комнату.
— Иди-ка сюда,— покликал он, доставая из кармана сложенную бумажку.
— Новость какая? — почему-то заволновался Михал.
— Да. Телеграмма. Тебя не нашли и передали мне. Пляши.
— Из Минска?
— Да,— Ковалевский помедлил.— Извини, что раньше не имел права сказать тебе. Всё решали… Избиратели просят, чтобы ты дал согласие баллотироваться в Верховный Совет.
— Меня?! — опешил Михал.— Вот это здорово!
Он взял телеграмму, но развернуть и прочитать не спешил, словно боясь: это — шутка.
— Да ты читай, читай,— подогнал Ковалевский.— А я позже зайду…
Проводив его, Михал пробежал телеграмму и долго стоял с опущенными руками, не зная, что делать. «Значит, свершилось… Наконец свершилось!..» Но радовался он не только за себя: раз поднимают его, значит пробивается наверх и правда о подполье!.. Потрясенный, чуть сбитый с толку, он вспомнил, что одет в пальто, щелкнув выключателем, почти не по своей воле направился к лифту.
На улице потеплело. Снег падал крупными хлопьями. Запорошенные пешеходы шли с поднятыми воротниками. На стеклах автомобилей энергично мотались щетки. Электрические фонари напоминали звезды. И без того белая крыша Исторического музея казалась сказочной, в снежных сугробах.
Михал подбежал к ярко освещенной витрине, вынул из кармана телеграмму и еще раз прочитал ее.
3
Арина проснулась от какой-то тревоги. Было очень тихо, Слышалось лишь бульканье воды, переливавшейся в батареях. За окном в синей полутьме проносились зеленые и золотистые звездочки — пролетали самолеты. Арина слушала это мелодичное бульканье, провожала главами огоньки-звезды и чего-то ожидала. В такой тягучей тишине и одиночестве часто чудится страшное. Когда лежать не двигаясь стало невмоготу, Арина поднялась и, боясь рассудить Лёдю, зажгла свет. Зажгла и ахнула — стенные часы стояли.
Это была плохая примета. Охваченная страхом, Арина торопливо стала на стул, навела часы и пустила маятник. Но он качнулся несколько раз и, блеснув, опять замер. Что же это такое? — холодея, подумала Арина, постепенно догадываясь, что сдвинула часы с места. Стараясь не спешить, она поправила их, перевела стрелки. Снова качнула маятник и осталась стоять с опущенными плечами и поднятой головой, покамест не убедилась, что часы идут.
На столе ощупью нашла телеграмму, перечитала: муж должен был скоро приехать. Однако в постели кручина охватила ее с новой силой. Из головы не выходил случай с часами, и она была готова ожидать бог знает что.
Вдруг Арина услышала приглушенные рыдания. «Ох-ти мне! — ужаснулась она.— Неужто Ледок? Вот несчастье!..»
Босая, на цыпочках она пошла к Лёде. Но дочка лежала спокойно, укрывшись, как любила, чуть не с головой. Арина дотронулась до ее плеча и почувствовала: Лёдя трясется в плаче. Обняв дочку и припав к ней грудью, вспомнила: и вчера ночью слышала всхлипывания, но решила — почудилось.
- Что с тобой? — зашептала она, почти догадываясь, в какую беду попала та.
Лёдя не ответила и заплакала в голос. Однако Арина поняла: дочка будет говорить.
— Кто тебя обидел, дочушка? — на ухо спросила у нее,— Ну, скажи, Ледок. Я ж мать. Скажи,
— Я, мама, сама виновата.
— В чем? Ах боже мой! — чувствуя, как слабеют ноги и руки, перевела дыхание Арина. Теперь она могла только опрашивать и причитать.
— Виновата, мама, и всё. Ты же знаешь… — перестала плакать Лёдя. Но говорить дальше не смогла — от гордости, от обиды на всё и всех.
