Вещь. Пожалуй, именно этим я и являлся большую часть своей жизни. Приставленный еще в юном возрасте на службу клана экзорцистов я уже и не помню другой жизни. У меня не было выбора: схватили и заставили заключить контракт, который помимо невидимых цепей на моем теле дал мне и новое имя, отдающееся во рту кисло-затхлым привкусом. Нет, само оно было приятным, однако произносимое моими хозяевами окрашивалось в тошнотворные тона, слыша которые поначалу я невольно начинал дрожать от охватывающего меня ужаса.
Екай ничего не чувствуют.
Это является твердым убеждением тех, кому я обязан служить. И это же они внушают изо дня в день нам самим. Для большинства екай даже годы не имеют значения, но для меня ощутим был каждый день, неизменно наполняясь постоянным напряжением и страхом. Ежедневно любой из нас мог быть, как они это называют, пущен в расход, проще говоря, убит ради очередного ритуала, во время выполнения заданий или же из простой людской прихоти. Если кого-то из нас ранили, и он должен был надолго стать непригодным для целей экзорцистов, его использовали, как приманку, или приносили в жертву более могущественному екай, с которым планировали совершить сделку по заключению контракта.
Если же необходимый клану екай отказывался принимать навязываемые ему условия, то его или немедленно уничтожали, или приручали сильными заклинаниями, причиняющими немыслимые страдания до тех пор, пока тот не терял свою волю и не покорялся им. Мучительные крики множества таких екай долго стояли звоном в моих ушах, навсегда врезавшись в память. Некоторые из них не выживали, но экзорцистов это не особо расстраивало – они просто захватывали нового. Так же как и наша смерть не доставляла им ни горечи, ни проблем – они легко находили нам замену.
Как любой вещи в доме.
Если ломается, например, кружка, ее не раздумывая выбрасывают. Более дорогую вещь, возможно, отдадут в ремонт, а попользовав еще некоторое время, так же отправят на свалку. Мы ничем не отличаемся от этих вещей. Нас используют, выжимая все, что выжать можно, а после выкидывают изможденных на растерзание злобных духов или устраивают показное развлечение, где прилюдно замучают до смерти. Я ни разу не видел подобной казни, но мне говорили, когда екай кричит, когда мечется, стремясь спастись и вырваться, даже осознавая всю тщетность этих попыток, борется за свою жизнь, когда он умирает, люди смеются.
Мне стало очень холодно, когда я впервые услышал это, и еще долго не мог до конца поверить, что так может быть на самом деле. Что кто-то способен наслаждаться страданиями пусть и не человека, пусть екай, но все же живого, испытывающего боль, может смеяться, видя его мучения, может жить после этого, не терзаемый кошмарами и застывшими в памяти глухими стонами умирающего духа. Как много я не понимал. Но уже очень скоро я прочно усвоил: екай – не человек, екай полон зла и достоин лишь смерти. Это часто повторялось в стенах дома клана, так что забыть было сложно.
Для этих людей проявление уважения к духам – признак слабости и глупости.
Почему никто не убегал? Я много думал об этом поначалу. Значительной причиной служил, безусловно, заключенный контракт, однако куда более веским основанием оставаться слугой был страх. Если беглеца ловили, его подвергали чудовищным пыткам, которые порой длились целые недели и не очень отличались от обычных начальных тренировок, разве что в первом случае екай неизменно умирал, а во втором – мог и выжить, если был достаточно силен. Да, тренировки представляли собой жестокое испытание. Я предпочитаю о них не вспоминать. Нас немыслимо гоняли и истязали, чтобы мы учились терпеть боль и правильно вести себя с экзорцистами.
Иногда я задумывался, какого это – служить человеку, которого ты уважаешь, которого ценишь, человеку… которого любишь. Но за всю жизнь мне не довелось встретить ни одного человека, который бы посмотрел на меня, как на живого, а не просто часть окружающего его помещения. Порою я был бы даже рад, стать невидимым для всех. Люди, которые меня не видят, не могут и причинить боли. Мечтал я об этом и сейчас, окруженный множеством экзорцистов, пришедших на это собрание. Оно не значимое, более крупное пройдет через месяц, однако и на этом собралось очень много людей. Людей, способных меня видеть. И причинить боль. Я полностью ощутил это, когда одна из женщин в маске, схватила меня за ткань одежды, обдав лицо зловонным запахом перегара.
– Эй, тащи саке! – раздался ее скрипучий, грубый голос. – И развлеки нас, давай!
Мне нечего им противопоставить, натягиваю на лицо улыбку и молча повинуюсь, слыша несущийся мне в спину гогот их смеха. Пусть я уже не раз сталкивался с подобным отношением, мурашки все равно покрывают мое тело. Я даже рад, что на моем лице тоже маска, скрывающая глаза: если эти люди увидят в них страх, мне придется нелегко. К счастью, когда я возвращаюсь, они уже переключились на другую тему, и мне удается незамеченным выскользнуть из зала. Выйдя на террасу, я снял маску и расслабленно выдохнул, глядя на подернутое сизой дымкой небо.
