Томджон нетерпеливо перевернул страницу.
Пробежав глазами несколько первых листов, юноша решил заглянуть в конец.
«Друзья, еще раз низкий вам поклон, всех просим на коронованье в Ланкр».
Хьюл храпел.
Во сне его возносились и низвергались боги; по океанам холста проворно шныряли вольные ладьи. Картины прыгали, бегали друг вокруг друга, мелькали без остановки: там были люди, парящие на невидимой леске и без оной; по небу проплывали воображаемые каравеллы, ведущие друг с другом воображаемое сражение; открывались новые моря; распиливались надвое красотки; а вокруг всего этого хихикало и бормотало великое множество постановщиков спецэффектов. Раскинув в отчаянии руки, Хьюл мчался сквозь это великолепие, стремясь объять все и зная, что на самом деле ничего такого нет и никогда не будет, ведь в действительности у него имеются только несколько квадратных ярдов подмостков, скудные запасы холстины и немножко красок, с помощью которых предстояло изобразить хотя бы парочку из того бесчисленного множества образов, что населяли Хьюлову голову.
Да, воистину только в сновидениях мы обретаем подлинную свободу. Все остальное время мы на кого-то работаем.
– Пьеса в целом неплохая, – заявил Витоллер. – Но привидение меня не устраивает.
– Привидение должно остаться и останется, – угрюмо буркнул Хьюл.
– Ты забыл, что такое насмешки? Публика любит побросаться в актеров всякими предметами. Знаешь, помидоры, конечно, легко отстирываются, но ощущение все равно неприятное.
– А я говорю, привидение останется. Оно здесь необходимо, ибо того требует развитие драмы.
– Когда ставили твою прошлую пьесу, ты тоже что-то кричал о развитии.
– Я и сейчас от своих слов не отказываюсь…
– …И когда ставили «Развлеки себя сам», и когда обсуждали «Волшебника из Анка», и еще тысячу раз.
– Да. Потому что мне нравятся привидения.
Они потеснились, уступая дорогу гномам-мастеровым, которые тащили машину для делания волн. Устройство представляло собой полдюжины длинных полотен, увитых сине-бело-зелеными холстяными лентами. Шевелением полотен, натянутых на огромные крылья, управляло прихотливое переплетение зубчатых передач и бесконечных ремней. Когда удавалось привести во вращение одновременно все ленты, люди со слабыми желудками вынуждены были отводить от сцены глаза.
– Морские сражения, – прошептал Хьюл. – Кораблекрушения. Гигантские тритоны. Пираты!
– И адский скрежет, – пророкотал Витоллер, всем телом опираясь на трость. – А еще – немыслимые затраты на уход. Плюс оплата сверхурочных.
– Да… Сложная машинка, – признал Хьюл. – А кто ее изобрел?
– Один чокнутый с улицы Искусных Умельцев, – ответил Витоллер. – Леонард Щеботанский. Вообще-то, он художник, а этим занимается забавы ради. Я чисто случайно услышал об этой штуке. Оказалось, он работает над ней уже несколько месяцев. Ну я тут же и купил ее. Мне крупно повезло, потому что он все хотел заставить ее взлететь.
Некоторое время они молча смотрели, как колышутся поддельные волны.
– Итак, ты все-таки едешь? – спросил наконец Витоллер.
– Да. У Томджона до сих пор ветер в голове. За ним должен присматривать кто-нибудь постарше.
– Мне будет не хватать тебя, старина. Честно тебе признаюсь. Ты мне – второй сын… Слушай, а сколько тебе лет на самом деле? Я как-то ни разу не спрашивал…
– Сто лет и два года.
Витоллер с угрюмым видом покивал. Сам он едва-едва разменял седьмой десяток, хотя из-за своего артрита выглядел чуть старше.
– Стало быть, это ты мне как второй отец…
– Знаешь, в конце концов все уравнивается, – смущенно проговорил Хьюл. – Вдвое ниже, вдвое больше жизнь. Можно утверждать, что если все сложить, то в среднем наш век сопоставим с тем, что отпущен человеку.
Витоллер вздохнул:
– Главное, я понятия не имею, как буду жить без тебя и Томджона.
