Чудеса, подумал Егор. Только и успел, что покурить, а оказывается, просидел незнамо сколько – того и гляди стемнеет. Снег, что ли будет? Небо-то вон, как раз в снегу, да и голова какая-то не своя. Надо к дому двигать, а то жена опять переживать будет.
Егор поднялся с пня, но тут же снова сел, как бы придавленный какой-то силой. Враз отяжелели ноги и руки, сознание сковало непонятное оцепенение. Безвольный и неподвижный, Егор был как в летаргии, одинаково не способный ни пошевелится, ни произнести хотя бы слово и в то же время слышавший и видевший всё.
Но если слух не улавливал ничего, кроме привычных звуков леса, то необычайно обострившийся взгляд внезапно различил в не столь уж отдалённой перспективе нечто, что вызвало у Егора волну панического страха, горячо прилившую к ногам и животу. Этот страх был вызван появлением среди клубящейся серой мглы некоего, пока бесформенного, порождения, которое было, несомненно, косным, хотя и двигалось. По мере приближения оно хаотически меняло свой облик, то странно вспучиваясь, то сжимаясь, и наконец приобрело хотя и расплывчатые, но узнаваемые образы – заполняя собой всю поляну, из леса замедленно и беззвучно не то чтобы выбежала, а скорее выскользнула огромная стая волков. Обтекая пень, на котором сидел Егор, звери разделились на два потока, и он увидел, что их тела сплошь покрыты кровавыми язвами. Они обезображивали груди, бока и головы волков, и Егор без труда признал в этих язвах ружейные раны.
Не обратив на Егора никакого внимания, волки пробежали мимо, и тогда он увидел того, кто шёл по пятам стаи и был то ли её преследователем, то ли добровольным пастырем, – Егор увидел человека. С мёртвым лицом и мёртвыми глазами, тот прошёл в двух шагах от него и, не оставив на снежной целине никаких следов, исчез в кустах на другой стороне поляны, где минутой раньше скрылась безмолвная волчья стая.
…Егор открыл глаза и недоуменно оглянулся. Ну и дела, мать честная! Сморило! Видать, и поспал-то всего ничего – солнце как было вон над той берёзой, так там и осталось – однако сон успел присниться. Да ещё какой! Рассказать кому – не поверят.
Всю обратную дорогу Егор думал о чертовщине, приключившейся с ним, но так ни до чего и не додумался. А дома, кроме жены, застал ещё и тёщу, которым всё и выложил. Жена сначала посмеялась над Егором, но услышав про пень, вдруг спохватилась:
– Гляди-ка! Ты ведь и бредил когда, всё про какой-то пень говорил. И про Буяна ещё.
– Про какого Буяна? – удивился Егор.
– Нешто я знаю, про какого? Говорил, и всё.
Тут Егор окончательно запутался. Пень, поляна, а теперь какой-то Буян. При чём здесь Буян? И кто это такой? Лошадь, что ли? Так жеребец у них Мальчик, а кобылу Ласточкой звали…
Под конец жена не утерпела-таки, спросила:
– А где ж добыча, охотник?
Ходил-ходил, а убил ноги и время? – Она явно вызывала Егора на откровенность, но он держался стойко.
– Да где ж добыча? В лесу бегает. Говорю же: проветриться ходил, а она не верит. Ты думаешь, легко всю неделю в кузнице торчать? Одна копоть кругом.
– А как же Гошка? Он всю жизнь там торчит.
– Гошка! Гошка привык, ему эта копоть вроде как на пользу.
– Ой, не ври ты уж лучше, Егор! Не знаю зачем ты в лес ходил, но только не проветриваться. Как будто я не вижу, что у тебя патронташ пустой. Патроны-то куда дел?
– Выбросил, – не моргнув глазом, ответил Егор. Эта ложь рассмешила жену:
– Врал бы да не завирался. А то как маленький: выбросил! А ружьё для какого рожна оставил? Выбросил бы и его.
– Ружьё жалко, Маш, – сказал Егор, напуская на себя серьёзно-глуповатый вид.
Жена махнула рукой:
– Ну пошёл представляться, теперь не остановишь! Садись лучше ешь, а то закормил своими баснями.
Егор уже доедал щи, когда молчавшая всё это время тёща вдруг сказала:
– Хочешь – сердись на меня, Егор, хочешь – нет, а вот тебе мой сказ: дом освятить надо.
– Это с какой же стати?
– А с такой: Тимофей-то, прадед твой, не погребённый где-то лежит, вот и явился нынче тебе. Не дай бог, к дому приходить станет, так что освятите, говорю, дом-то…
Волчица дохаживала последние дни, и Егор, готовясь к прибавлению семейства, заново перестелил в конуре и законопатил кое-где рассохшиеся доски. Затыкая щели паклей, он посмеивался над собой: в логове волчата лежат вообще на голой земле, и льёт на них, и дует, а он им тут курорт устраивает.
Но эта самокритика не мешала Егору делать лишнее с точки зрения природы дело. Как там в природе – это их забота, рассуждал он, подразумевая под «их» неизвестно кого, а мы по-своему сделаем. Откуда у него появилось желание обустраивать ещё не появившихся волчат, Егор и сам не знал и удивлялся этому неожиданно возникшему чувству. Никогда такого не было. Вон Дымок: со щенка рос в конуре, и даже в голову не приходило что-то там сделать, кормил, и слава богу, а тут и постельку мягкую стелешь, и щелки затыкаешь.
